Одного не могли понять сестры — и пожилые, и молодые, — зачем она вышла замуж за немолодого и вдового. На деньги, что ли, позарилась? Однажды Марья Васильевна прямо так и спросила ее. Стигматова обиделась: «Неужели вы не заметили, что он интересный, умный человек, и рядом с моими ровесниками… Не любила я глупых тридцатилетних мальчиков, ну что тут делать?» — «Еще полюбишь, — пообещала Марья Васильевна. И продолжала любопытствовать: — Теперь скажи, не обидься: совсем понапрасну он тебя так ревнует?» — «Скажу, — отвечает. — Понапрасну. Подумайте сами, когда может мать двоих малых детей заниматься этим?» — «Умеючи-то все можно», — как бы подзадоривала Марья Васильевна. «Тогда, значит, я неумелая». — «Ой, девка!» — «Вот вы тоже не верите. А что мне делать? Наговаривать на себя?» — «Боже упаси! Он и без того еле живой… Ну а если бы ты бросила эти свои концерты, раз он из-за них так сердится?» — «Думала. И бросала. Но это все равно как некоторые мужчины курить бросают. Месяц-два никуда не выезжаю, дома сижу, а потом позвонят, позовут — я и рада. Не забыли потому что. Считают все еще хорошей пианисткой… Ведь я столько лет, еще со школьной скамьи, готовилась к этому, жила этим. Столько подготовила всего. Столько мечтала. На каждом фильме, где про судьбы артистов, — плачу…» — «Да ты не волнуйся, не волнуйся, мы-то по-бабьи поймем тебя и пожалеем». — «Он ведь не мог бросить свою службу в армии, пока не уволили, — обрадовалась Стигматова поддержке. — А служба — это не музыка». — «Да уж верно — не музыка и не песня». — «Он ведь что думает? — продолжала, все больше оживляясь, полковница. — Он думает, где музыка, там и любовь. Как у Толстого в «Крейцеровой сонате», помните?» — «А вот говорят в народе, что ревнуют от сильной любви. Это ведь тоже надо учитывать». — «Разве я не знаю? Все знаю. И жалею его. Когда вот сюда бегу, вся дрожу. Встретимся — оба рады. А потом вдруг… такое скажет! Тогда и подумаешь: пусть бы никто на свете не узнал такой любви!» — «Да, видать, ты намучилась с ним. Утешить бы тебя, и не знаю как. Терпи, милая, такая уж наша бабья доля». — «Только бы поправился!»
Молодые сестры стеснялись так откровенно расспрашивать жену Стигматова, но если находились поблизости в длинные часы ночного дежурства, то уши не затыкали. Явно сочувствовали молодой женщине, осуждая ее мужа. Могли даже так, не по-медицински, сказать: «Хотя бы уж скорее освободил ее!» Но после того бегом летели к нему в палату, щупали пульс, спрашивали, не надо ли чего, не болит ли его неразумное, в шрамах и рубцах, сердце, давали положенные таблетки, наливали в мензурку спасительные капли, делали внутривенные вливания (это уже Тоня, процедурная сестра) и так помогали ему тянуть дальше свою грустную жизнь, отравленную подозрением и недоверием, неизбывной и, наверно, все-таки ложной обидой. Ложная, она еще опасней, — говорят врачи. Потому что лекарства тут нет, и никто от нее не может человека вылечить и освободить, если он сам не возьмет себя в руки…
Стигматов словно бы почувствовал, что на него смотрят, и открыл глаза. Медленно, не поворачивая головы, оглядел палату. Увидел Тоню.
— Вы все еще сидите?
— Да вот, стерегу свою капельницу, — улыбнулась Тоня.
— Правильно. Казенное имущество. А я, значит…
— Вы в полном порядке, товарищ полковник, — поспешила Тоня заверить его. В разговоре его все называли полковником.
— Какой я теперь полковник! — усмехнулся Стигматов. — Покойник… в запасе.
— Ну зачем вы так?
— Что есть, то есть. Только вот моей жене, когда она приедет, не надо ничего… об этом.
— Лишнего мы не болтаем, товарищ полковник.
— Но тут ведь как-то объяснять придется. Почему я в сей храм попал…
— Найдем, что сказать.
— Ну, тогда я спокоен.
— Вам и надо сейчас соблюдать полный покой.
— Вы же знаете, сколько я его соблюдаю, и вот… Наверно, уже и не выйду отсюда. Как-нибудь ночью обманет она всех нас, подкрадется исподтишка — и кайн проблем, как говорят немцы.
— Ну что вы зарядили, товарищ полковник! — вроде как одернула его Тоня, только просящим голосом.
— Что есть, то есть, сестра… Темный коридор, а точнее, тоннель, и в самом конце медленно потухающий источник света… очажок света… лампочка жизни… Видимо, запас жизни у нас — это запас света в душе. Потух свет — кончилась жизнь… Я только не помню, совсем ли она там погасла у меня, эта лампочка, или нет.
— Значит, не совсем, — убежденно заявила Тоня. — И теперь вы спокойненько отдыхайте, набирайтесь сил… Вон, кажется, кто-то идет к нам.
На самом деле Тоня ничего не слышала — просто решила обмануть больного для его же собственной пользы. Ей надо было унять и остановить эту неполезную и даже вредную разговорчивость, которая нападает на некоторых сердечников, после того как их «отпустит». Они говорят, что вот так же бывало с ними и на войне после пережитой опасности: вспоминают, рассказывают, ругаются… А в общем-то, они и здесь, как на фронте, и не каждый выживает после своего трудного ночного боя. Чаще всего умирают почему-то ночью, на переломе ночи…
