Когда Тоня сказала, что кто-то идет к ним, Стигматов закрыл глаза и прислушался. Потом слабо улыбнулся.
— Сестра милосердия, — проговорил он. — Как это хорошо было придумано! Даже и обманет с пользой.
На это Тоня ничего не могла ответить и продолжала сидеть молча, сложив на коленях отдыхающие руки. Продолжал свое и больной:
— Вот так и научишься дорожить лишним часом жизни. Подарят его тебе — и ты уже счастлив… Только всегда ли он нужен тебе? Счастье ли это?.. Надо смолоду, пока здоров, уметь дорожить всем, что тебе дано. Днем жизни… Каждой встречей… На том свете нет ничего, все только на этом…
Он говорил теперь все медленнее, все тише, ни к кому не обращаясь, словно перебирал и рассматривал что-то внутри себя. Какие-то прежние, а также и новые, вызванные недавней катастрофой мысли. О людях. О себе. О семье.
— Семья — пробный камень человечности… В современной семье что-то происходит, скорей всего продолжается революция. Угнетенная сторона — женщина — все еще борется за свои права… наращивает методические сосредоточенные удары всеми огневыми средствами, одерживает победы. Но теперь ей всего мало… Логика борьбы такова, что угнетенный, мечтавший о равноправии, норовит теперь сам главенствовать и порабощать… К кому только прибежит она в бурю? Я тут не о своей семье, сестра, — вспомнил больной о присутствии Тони. — Просто я раздумывал… А в моей семье долго все шло по старым добрым правилам, потом совершилось нечто. Не революция и не контрреволюция — дикарство. Зверь ощерился…
— Не надо сейчас ни о чем неприятном, — предупредительно попросила Тоня, хотя ей, честно говоря, уже интересно и любопытно было слушать его.
— Любовь — Ревность — Ненависть — вот порочный дикарский цикл… Нельзя никогда думать, что ты имеешь право на жизнь или привязанность другого человека, будь ты мужем, любовником или начальником. Даже твоя собственная жизнь не может принадлежать тебе одному, в этом случае она становится бессмысленной… К сожалению, глубокое понимание многих истин приходит тогда, когда в этом уже почти нет необходимости, то есть когда уже ничего не переделаешь, не изменишь. А второй, дополнительной жизни нам не дано. И нельзя ее нам давать. Потому что тогда мы потеряем ответственность за поведение… Мы думаем иногда, что хорошо бы жить сперва начерно, потом набело, а это было бы страшно…
Он лежал с закрытыми глазами и все говорил, говорил, и Тоня решила уже не останавливать его. Может, ему и надо сейчас хорошенько выговориться. Может, остановишь его — и сделаешь для него же хуже. Пусть говорит человек…
— Можно коллекционировать марки или монеты, но никогда нельзя копить обиды, — проговорил полковник и надолго замолк. Потом еще вспомнил: — От такого хобби можно сойти с ума… И нельзя научить или воспитать другого человека, пока находишься с ним в состоянии войны… А вот и мой главный человек! — прислушался он к шагам в коридоре.
И действительно, дверь в палату приоткрылась, в нее заглянула, а затем осторожно, на цыпочках, вошла его жена, несмотря на жаркое лето почти совсем не загоревшая, только слегка разрумянившаяся и тревожная.
— Спит? — спросила шепотом.
— Недавно разговаривал, — сообщила Тоня.
Гостья завязала последнюю тесемочку на своем халате и подошла к больному. Ее можно было принять за медсестру или молодого врача, но никак не за жену этого изнуренного, старого на вид человека.
Она, конечно, знала назначение этой палаты и потому особенно взволновалась:
— Что с тобой, милый? Почему ты здесь?
— Сильный приступ был, — ответила за больного Тоня.
— Даже сюда перевели?
— Так решил доктор, — сказала Тоня.
— Спасибо вам всем большое… Теперь я сама посижу, покормлю, если можно.
Тоня собралась уходить, как вдруг услышала:
— Глупо!
Она подумала, не к ней ли это относится, и задержалась.
— Глупо и мелко живем, — опять проговорил полковник. — Потому что не думаем о смерти… На войне мы о ней помнили и жили по-другому.
— Ты скажи, как себя чувствуешь? — спросила жена.
— Да так… Физически не плохо, а морально… Как будто не сам живу… Как будто другой во мне…
Тоня поняла, что псе это не для нее говорится, что тут теперь без нее обойдутся, и тихонько вышла. Ей еще надо было просмотреть на обоих постах назначения для вновь поступивших больных, убрать у себя в процедурной, закончить заявку на медикаменты, ну а там можно и к дому двигаться. Может, и Виктор уже вернулся.
От одной только мысли о Викторе ей стало спокойно и уютно, как будто он уже встретил ее дома в прихожей и она недолгое тихое время постояла, прижавшись к нему.
Но дома Тоню ждало совсем другое.
Она почувствовала недоброе еще на лестничной площадке, когда стала открывать дверь, а дверь оказалась незапертой.
Вбежала в квартиру.
Увидела непривычно растерянную, на себя не похожую Голубую Таисию, а на диван-кровати — покойницки бледную Екатерину Гавриловну.
— Тонечка, милая, опоздала я… — заговорила Таисия. — Пока то да се…
