Тоня кинулась к свекрови, схватила ее за руку, но рука была нехорошо холодной. Она все сразу сказала, эта рука. Но Тоня пока еще не только поверить, а даже подумать не могла о плохом и страшном, и все мяла, давила в руках безответное запястье свекрови, надеясь все-таки выщупать хоть какой-нибудь пульс — пусть слабенький, затухающий, «ручейковый» — любой. Не может быть, чтобы вот так, ни с того ни с сего… Сегодня в госпитале совсем безнадежного полковника спасли, а ведь Екатерина Гавриловна и дня не лежала… Нет-нет, этого не может быть. Иван Романович, откачавший полковника, говорил потом в коридоре, вытирая мокрое, как после дождя, лицо: «Теперь человеку не дадут скоропостижно умереть». И улыбался, довольный своей работой, и качал головой, как будто сокрушался.
Тоня вспомнила, как он делал массаж сердца, и начала делать то же самое: с силой надавливала и отпускала, надавливала и отпускала. Показалось, что услышала дыхание, и это прибавило ей надежды.
Рядом, безмолвная, стояла Таисия. Она, по-видимому, поверила вначале в уверенность Тони и не мешала ей. Потом сказала:
— Бесполезно, Тонечка. Давно все это случилось… Ты уж прости, что не сразу я… «Скорая» вызвана… Должна вот-вот…
Тоня остановилась и уже с каким-то новым пониманием посмотрела в отрешенное лицо Екатерины Гавриловны, и не выдержала — рухнула на колени перед нею, уткнулась лицом в матрац, по-деревенски запричитала:
— А кто же меня-то простит, непрощеную? Как же я Витю-то встречу, что скажу ему? Как дальше жить буду?..
Она задыхалась в своих безответных вопросах и не могла остановиться, и зажимала рот ладонью, чтобы не завопить страшным голосом.
— Тонечка, милая, не надо так… Это все блокада косит, некого тут винить… Главное, что не мучилась долго…
Сколько знают люди различных утешений даже для таких вот случаев!
Таисия уговаривала Тоню, но и сама уже плакала красивыми подсиненными слезами. Ей было жаль и Тоню, и Екатерину Гавриловну… и себя тоже. Потому что, оплакивая умерших, мы плачем и о себе. Потому что придет вот такой день (а он придет для каждого) — и станет ничего не нужно. Ни денег, ни положения, ни красивых вещей.
Приехала «скорая». Таисия увела Тоню в сторонку, усадила в кресло. Молодой врач в мятом халате, надетом прямо на желтую майку, профессионально быстро осмотрел Екатерину Гавриловну и сразу сел к столу что-то записывать. Попросил документы покойной. Спросил, чем болела, как, в чьем присутствии умерла. Сказал, что тело необходимо увезти для анатомирования. Вызвал транспорт…
Оставшись одна, Тоня почувствовала себя все равно как чужая в чужой квартире, не знала, за что взяться, куда ступить. Остановилась посреди просторной бабушкиной комнаты и начала выговаривать себе за какие-то свои прежние грешные мысли: «Вот и будешь теперь полной хозяйкой в доме… Вот и просторно тебе будет и ни у кого ничего спрашивать не надо. И просторно, и пусто… Все получаем, чего желаем…»
«Можешь быть спокоен… Можешь не сомневаться…»
Виктор проснулся с этими застрявшими в голове, не очень понятными словами Генки Димакова и сразу вспомнил свой странный и красивый сон, затем — совершенно реальную старую вырубку у железной дороги, огонь, резво стригущий траву, и даже почувствовал въедливый запах гари, который словно бы проникал и сюда, в эту незнакомую чистую комнату.
На соседней койке, у окна и против света, лежала не то девчонка, не то молодая женщина в белом платке до бровей, за окном было зелено, солнечно и по-летнему тихо. Лицо и глаза женщины казались знакомо-приветливыми, и Виктор решил, что она могла иметь какое-нибудь отношение к его недавним видениям.
— Привет соседям! — проговорил он, приподняв для приветствия правую руку, и тут увидел, что на руке — бинты.
— Здравствуйте, — отвечали ему с соседней койки тихим голосом.
— Куда это мы прибыли?
— В райбольницу.
Виктор повнимательней пригляделся к соседке и понял, что это не платок на ней, а тоже бинты.
— Какой же сегодня день?
— Воскресенье с утра было.
— Понятно… Ты, значит, тоже с пожара?
— Ну!
— А что с головой-то?
— Волосы сгорели.
— Ничего себе! Как же ты теперь замуж…
— При чем тут замуж. Что я, девка, что ли?
— Уже побывала?
— А вы все еще угоревший, да?
Его «соседка» оказалась светлоглазым молодым парнем.
— Это я спросонья, — извинился Виктор и подумал про себя, что, наверно, еще не совсем освободился от вчерашнего дурмана. В голове все еще оставалась какая-то муть. Даже глаза, кажется, не очень отчетливо видели.
«Можешь не сомневаться», — опять повторил свое Димаков, который продолжал находиться где-то поблизости и не хотел оставить его в покое. Виктор даже оглянулся, чтобы проверить, нет ли его тут действительно. В палате стояли еще две пустые, аккуратно застеленные койки, но людей больше не было.
Он закрыл глаза. И тогда к нему стали пробиваться новые, уже понятные и последовательные речи Димакова.
