«…Твоя мамаша, конечно, считает меня бандюгой, у нее раз Димаков — значит, сволочь. А я — человек, Виктор Павлыч, может быть, не хуже тебя человек. Ты меня извини, но и мой старикан не хуже твоего был. Твой сам свою судьбу пропил. Скажи, не так? Не скажешь! Тебя тетя Катя настропалила против меня, и ты теперь все приглядываешься, принюхиваешься. Меня не проведешь, Витек… Когда ты приехал ко мне на базу, ты думаешь, я не понял — зачем? Все понял. Проверял чего-то. Выслеживал. А меня что проверять? Весь на виду. Я люблю покуролесить, могу выпить, погулять. Насчет баб — тоже ясный вопрос! Они, брат, вку-усные. Ты сам, Витек, любишь их, да только побаиваешься… Прячетесь вы все в себя, как улитки в свой домик, потому и хорошенькие, чистенькие ходите. А Геннадию Димакову наплевать на то, что о нем подумают… Хотя, конечно, не каждый раз…»
Слова шли беспрерывным потоком, будто записанные на магнитофон, и Виктор теперь почти не сомневался, что уже слышал их когда-то, но вот когда и где — припомнить не мог. Скорей всего, пригрезились тогда же, когда и все эти «островные» миражи.
Виктор снова стал вспоминать, что с ним было вчера после той вырубки. Намахался он тогда — больше некуда, до сих пор еще оставалась в руке и в плече ощутимая мышечная и суставная боль. Потом, наверно, угорел от дыма, как говорит этот парнишка, и упал. Теперь вот повязка на руке и наклейка на левой скуле…
А Димаков продолжал свое:
«Тяжелый ты, сука буду, прямо как пень дубовый. Но я все равно не брошу тебя, выволоку, можешь не сомневаться. Вы считаете, что Генка Димаков — лесной волк, а он… волк и брат. И я к тебе не по-волчьи, уважаемый человек с доски Почета, я к тебе по-братски. Не веришь? Или не хочешь быть братом Генке Димакову? Ну, скажи, скажи! Интересно бы услышать конкретный ответ на этот вопрос — в данной конкретной ситуации. Молчишь?.. И правильно делаешь. Мне под руку опасно говорить какие-нибудь такие слова. Если ты и не совсем одуревший, все равно промолчи. Меня нельзя злить, если хочешь знать. И не зли, мать твою так!
Вот бы поглядела на нас с тобой твоя Екатерина Гавриловна! Как мы валандаемся тут, одной веревочкой повязанные. Радость была бы для нее на всю оставшуюся жизнь.
Ну и устал же я с тобой, братец волк! И никуда от тебя не денешься. Если ты пропадешь без вести даже сам по себе, все равно потянут меня. Ты меня извини, но потянут всегда того, кого легче обвинить… Но ты мне даже нужен такой. Я через тебя от своих пятнышек отмоюсь. Усекаешь? Может, медаль за спасение получу. Буду носить на левой стороне груди, буду рассказывать людям. Кто меня после этого посмеет обвинить в чем-нибудь? Как ты думаешь? Я спас жизнь Шувалову!..»
Впрочем — стоп!
Даже Димаков не может так откровенно говорить о себе, да еще вслух. Тут что-то не то. «Или в моей голове еще угар бродит, — подумал Виктор. — Или я свихнулся немного и начинаю думать и говорить за другого человека. Кто-то в Наполеона перевоплощается, а я — в Генку Димакова… Тоже личность, в общем-то…»
— Простите, я плохо слышу, — сказал сосед-парнишка и показал на свою пухлую повязку.
«Ну вот, я уже и вслух сам с собой разговариваю!» — усмехнулся Виктор.
В это время к ним вошла сестра — улыбчивая, бойкая, бесцеремонная — и начала свой грубовато-бодренький разговор:
— Ну как вы тут живете, мои симулянтики? Не соскучились без меня? Не надоело вам придуривать?
Виктор сразу понял, что и «симулянтики» и «придуривать» — это у нее вроде юмора, в известной мере целительного, а парень всерьез обиделся:
— Твою бы прическу подпалить, дак…
— Ай-ай-ай, какой злой мальчик, — не сердясь, осудила его сестра. — Я же тогда сразу некрасивая сделаюсь. А тебе все равно скоро в армию — там длинные космы не требуются, там короткая опрятная прическа. Ты у нас и так хорошенький — прямо как девушка.
Сестра подошла к парню вплотную и надавила ему на нос, как на кнопку.
— Да ну тебя! — совсем рассердился парень. — Нечего больше делать, дак…
Сестра повернулась с улыбкой к Виктору.
— Ну а ленинградцы как себя чувствуют?
— Как после хорошей потасовки.
— Вы разве дрались когда-нибудь? Вот уж не поверю!
— Почему?
— Не тот характер.
— Вы уже и характер мой разгадали?
— Запросто. И характер, и вашу тайну… Ее зовут Тоней.
Виктор понял, что он бредил.
— Это не тайна, это жена, — сказал он. — Но раз вы так здорово все знаете, скажите, кто привез меня к вам.
— Оранжевый самосвал марки «Татра», — охотно отозвалась сестра. — Но впереди ехал мотоциклист, так что… со всеми почестями. Как премьер-министра какого-нибудь.
— Скоро меня отсюда выпустят? — спросил Виктор.
— А куда вам торопиться? — заулыбалась, заворковала сестричка. — У нас ведь в летнее время настоящая рай-больница. Больных, как видите, всего двое, так что все наше внимание и забота — вам. Хотите, самодеятельность покажем, частушки споем?
— Веселые вы тут, — улыбнулся и Виктор, придерживая наклейку на скуле: показалось, что она хочет оторваться.
— На природе живем, потому и веселые, — похвалилась сестричка.
— Живете-то живете, да не очень бережете, — заметил Виктор.
