— А насчет этого начальничкам нашим счет предъявите.
— При чем тут начальники — неначальники? Она всем нужна.
— Как жена, да? — спросила веселая.
— Примерно так, — согласился Виктор.
— А вот жен-то как раз и не берегут, — посерьезнела сестра. — Ни от огня, ни от холода, ни вообще…
Она замолчала и стала смотреть в окно, поверх койки задремавшего паренька, во сне особенно похожего на девушку. У сестры возле глаз собрались мелкие морщинки, и Виктор понял, что ошибся, приняв ее вначале за девчонку. Она, скорей всего, разведенка, оттого и бывает то игриво-задиристой, то обидчивой. Он встречал таких же в суде — по бракоразводным делам. Они изо всех сил подчеркивают свою независимость и самостоятельность. Держатся подчеркнуто прямо. Демонстрируют непокорность. А потом где-нибудь в коридоре, в уголке, смахивают со своих мохнатых ресниц мутные слезинки.
Женщина — как природа…
— Вам еще повезет, — сказал Виктор.
— А что это вы такое подумали? — сразу ощетинилась сестричка. — Я совсем не нуждаюсь.
— Да нет, я ничего… Вы мне что-то про своих начальников хотели рассказать.
— Да что про них! — махнула она рукой. — Когда у нас только еще вспыхнуло, побежали люди к директору совхоза: давай скорее рабочих — лес загорелся! А он говорит: я не пожарник, у меня самого рабочих рук не хватает, хлеб осыпается. Пока рядились, огонь так разгорелся, что вместе с лесом и хлеб совхозный, и дом самого директора в небе растаял.
— Что же вы молчите?
— Никто и не молчит, все говорят. И все внимательно слушают… — Она посмотрела на Виктора чуть сощурясь.
В понедельник он проснулся очень рано, в удивительно легком, почти праздничном настроении. Открыл глаза — и заулыбался. Увидел за окном небо, деревья, угол желтенького дома с геранью на окошке — и опять это было как чья-то улыбка, для него предназначенная. Чисто, свежо, даже по-своему уютно было и здесь, в палате.
«Действительно, рай-больница», — вспомнил он вчерашний разговор с сестричкой и подумал, что если бы удалось сегодня позвонить домой, то можно бы пока и не торопиться с возвращением в жаркий, душный город, а полежать здесь сколько продержат, устроить себе маленький тайм-аут, непредусмотренный краткосрочный отпуск, вполне законный к тому же. Только бы дома не волновались и не придумывали всяких ужасов.
Он подышал кислородом из оставленной на стуле сытно раздувшейся подушки (не зря же она здесь!), поработал, сидя на койке, руками, пошевелил ногами. В мышцах еще оставалась чувствительная боль, как от перетренировки, но ничего всерьез не пострадало. Не больше чем после азартной кубковой игры с драчливой командой. Ожогов там, правда, не бывает, но синяков и ссадин хватает. Неделю потом зализываешься.
Незаметно и неожиданно он снова крепко заснул и не услышал, как в палату вошла сестра с градусником. Ей пришлось потормошить его, а ему подумалось, что это Тоня встала сегодня пораньше, и он схватил сестру за руку, явно собираясь поиграть. Но услышал строгое:
— Осторожно, больной! Иначе придется успокаивающий укольчик сделать.
— Я решил, что уже дома, — извинился Виктор.
— Кстати, ваши звонили сюда и передали, что вечером уезжают домой, а вы смотрите тут по обстановке.
— Спасибо.
С этого момента все его прежние мысли и намерения резко переменились. Не нужен ему никакой здешний рай, никакой неплановый отпуск — надо домой. Ну что тут валяться? Не начинать же за сестрами ухаживать, как в том озорном и заграничном фильме.
Врач, спокойная полная женщина, тоже пыталась соблазнить его покоем и отдыхом, какого в городе не получишь, но Виктор сослался на неотложные дела.
— Мы только забываем, — заметила врач, — что для выполнения неотложных дел надо быть здоровым.
Потом осмотрела, ослушала, выписала больничный лист и рецепт на польскую мазь от ожогов и отпустила с миром. Старушка в заношенном белом халате принесла его одежду, приведенную в относительный порядок. На брюках появилась заплатка, не вполне подходящая по цвету, рубашку постирали и выгладили, а вот куртку, хотя и постиранную, надеть было невозможно: вся она съежилась, «ссуворилась» (как определила старушка) и, наверно, выбыла из строя навсегда. Виктор перекинул ее через плечо и вышел на улицу.
Прохожие оглядывались на него с любопытством, а может, и с удивлением: откуда такого выпустили? Однако сам он принимал повышенное внимание прохожих за знаки уважения к его боевым отметинам — наклейке на скуле и повязке на руке. Каждый здесь должен был понимать, откуда это. Он даже по-мальчишески погордился: мол, с переднего края! А вслед за тем мысленно вернулся на тот «передний край» и снова, как в недавней действительности, только еще ясней, увидел и осознал всю здешнюю беду, всю глубину ее. Сколько погибло в огне трудов и богатства, погибло безвозвратно, невосстановимо — и даже спросить не с кого! То есть каждый очажок пожара начинался по чьей-то вине, но попробуй найти теперь в каждом случае первоответчика. Много ли их поймано, пускателей огня? И много ли им присудят, если поймают? Штраф сто рублей?
