Небольшая судебная практика, которую получил Виктор за эти годы, утвердила его в мысли, что в принципе всякое преступление может быть раскрыто, а всякий преступник должен понести неотвратимое наказание. Но та же самая практика убеждала, насколько трудно бывает докопаться до истины, найти виновного. Даже и тогда, когда преступник оставляет след. А тут теперь всюду гарь и пепел…
Виктор спросил у прохожего, где помещается районная прокуратура.
Прокурором здесь оказался молодой, лет тридцати парень, с повадками и манерами утомленного руководителя, наверняка от кого-то перенятыми. Он не спеша осмотрел Виктора, профессионально оценил его внешний вид и лениво спросил:
— По какому делу вы проходили?
— Дело надо еще завести, — ответил Виктор. И высказал свои сомнения и тревоги.
Прокурор показал ему на стопочку еще тоненьких, но уже начатых, заведенных дел. Не дремлем!
Виктор рассказал о директоре совхоза, о котором услышал от медсестры.
— Его мы привлечь не сможем, — ответил на это прокурор.
— Вот этого-то я и боялся. Вы меня простите…
— Да нет, пожалуйста, — улыбнулся прокурор. — Но в данном случае тушение пожара не входило в его служебные обязанности. Он не брандмайор.
— В мои тоже не входило, — начал Виктор слегка «заводиться», раздражаемый бесстрастностью и медлительностью этого молодого руководителя. — И все наши ребята приезжали сюда не по служебному, а по какому-то другому долгу. Отчасти по вине этого самого директора, который мог бы остановить огонь в самом начале.
— Я вас понимаю, но статьи такой нет, — ничуть не изменил своего тона прокурор.
— А сто семьдесят вторая? — вспомнил Виктор не очень уверенно.
— Она за халатное отношение к своим обязанностям, — пояснил прокурор. — А тут простое местничество, то есть — моя хата с краю. Ненаказуемо, хотя и аморально.
— Вам видней, конечно, — не мог спорить Виктор. — Но и местничество, и халатность могут быть преступными.
— Согласен с вами. Есть еще партийные и советские органы.
— Надеюсь, вы…
— Надейтесь.
Не очень довольный своими итогами, Виктор собрался уходить, как вдруг вспомнил, что когда-то еще раньше, еще до пожара и больницы, он думал и даже говорил о здешней прокуратуре. Говорил… с Димаковым. На мосту через реку, по которой медленно плыла дохлая рыба…
Прокурор, выслушав Виктора, несколько оживился.
— Вот тут, — сказал он, — я вам точно назову статью и меру пресечения, если мы докажем виновность. Статья двести двадцать третья УК РСФСР — «Загрязнение водоемов и воздуха».
Он взял в руки потрепанную, залистанную книжицу и почти безошибочно раскрыл ее на нужной странице. Начал читать:
— «Загрязнение рек, озер и других водоемов и водных источников неочищенными и необезвреженными сточными водами… причинившее или могущее причинить…» Нет, нам нужна вторая часть. Вот: «Те же действя, приичинившие существенный вред здоровью людей или сельскохозяйственному производству либо повлекшие массовую гибель рыбы… лишение свободы на срок до пяти лет».
— Крепенько! — заметил Виктор с одобрением.
— Но я вам могу сказать, как будет проходить этот процесс, — «успокоил» Виктора прокурор. — Сразу выяснится, что очистные сооружения не сдали вовремя строители, а завод пришлось пустить, потому что нужна продукция. Строители будут призваны в суд. Они с документами в руках докажут, что у них всюду первоочередные объекты, и каждый должен быть сдан в срок, а рабочих рук, или механизмов, или стройматериалов не хватает. И все это будет правдой.
— Так что же, бесполезно и начинать? — спросил уже разочарованно Виктор.
— Нет, привлекать будем… — Прокурор даже из-за стола вышел. — Привлекать надо, хотя бы в пример и в поучение другим. Рыба уже не ловится, а если и поймаешь, так пахнет бензином, потому что много развелось моторок, заезжают в озера автовладельцы, чтобы вымыть свою драгоценную технику, трактористы спускают всякую дрянь на берегах…
— Я и рыбаков придержал бы немного за руку, — сказал Виктор.
— Нет статьи, — заулыбался рыбак-прокурор.
Виктор попрощался и пошел к вокзалу.
В поезде на Ленинград народу оказалось немного, нашлось даже свободное купе. В нем Виктор и обосновался, любому коллективисту хочется порой одиночества. Он сел к столу, густо запорошенному пылью и мелким песком, положил на него свою горячую забинтованную руку и только подумал, что здесь все для него закончено и можно ехать, как поезд отправился. Побежали вдоль дороги зеленые, не тронутые огнем, хотя и затянутые сизой вуалью, слабым падымком леса.
От них все еще исходила тревога. Особенно, когда увидишь на опушке праздного человека. Что он там натворит сегодня?
