Все-таки в лесу мы превращаемся в дикарей. Так и норовим что-нибудь сорвать, а то и вырвать с корнем, развести необязательный костер, сковырнуть попавший под ногу гриб, поворошить муравейник, разбросать принесенные с собой консервные банки, бутылки, неистребимый полиэтилен. И в леса, и на озера, и на реки приходим как будто в последний раз, как будто больше это нам не потребуется, как будто цветы на полянах и рыба в реках — чужие. А чужого в природе давно уже нет, даже по ту сторону границ. Океан — ничей, но он подходит и к нашим берегам, и всякая его беда — наша беда. Говорят, что американский растительный мир уже не в состоянии покрыть тот расход кислорода, который необходим промышленности США. Значит, эта промышленность будет потреблять кислород соседних стран и морей, а в конечном итоге — наш общий.
Все вокруг — наше, все неотделимо от нас.
Никому не придет в голову откусить собственный палец, однако у природы мы то и дело отхватываем огромные пласты. Огнем и железом караем ее неизвестно за что, травим дымами и нефтью, засыпаем бог знает чем.
А ведь без нее нам ни дня, ни часа не протянуть. И не только потому, что она дает нам кислород, поит и кормит нас, но и потому, что поддерживает в нас человечность. Не сразу объяснишь это, но это так. Выйди в лес после дикой с кем-нибудь ссоры или в час тоски — и ты сразу почувствуешь, как он начинает лечить и успокаивать твою взбаламученную душу… Да и в любой другой час как по-родственному позаботятся о тебе и роща, и поляна, и отдельное дерево у дороги!..
Виктор вступал в лес почти так же, как в Эрмитаж, в Мариинский театр, в Исаакиевский собор. Не каждую картину, не всякую арию или фреску надеялся он понять глубоко и тонко, как умеют это истинные знатоки, но всякое соприкосновение с миром красоты приподнимало его над повседневностью. Перед великими творениями он вначале робел, сознавая свою малую подготовленность, однако послушно и старательно шел туда, куда они вели, и всякий раз что-то открывал для себя. В лесу он тоже не мог еще назвать каждое дерево, каждую птичку и травку, но зато все здесь было уже своим, понятным. В конце концов он дошел до верной, должно быть, мысли: и в филармонии, и в утреннем (или вечернем) лесу исполняются одинаковые или созвучные хоралы. А по характеру нашего отношения к природе сегодня вполне можно судить об уровне культуры — и отдельного человека, и целых народов. Об уровне нашей духовности. Потому что и природа ведь не бездушна. Умные, тонко чувствующие люди давно это поняли. Вот Тютчев:
Поезд то шел, то старательно бежал, то нехотя, с подергиваниями, останавливался на небольших станциях, чтобы подобрать всех желающих попасть или вернуться в Ленинград. На остановках в вагоне сразу становилось душно, и хотелось выйти на волю. Однако и на раскаленных платформах, на голых песчаных площадках перед вокзалами прохлады не было. Только на ходу поезда, когда в окно задувал ветерок, принося с собой добрые запахи полей, в купе становилось приятней. А за окном — как в цветном телевизоре: то откроется вся в цветах-медоносах полянка, то проплывет скошенный, пахнущий свежим сеном лужок, а то взблеснет широкая, привольная река, текущая вровень с берегами… И вот тебе уже не ехать хочется, а сойти, спрыгнуть на ходу с поезда и ходить тут босиком, сидеть на берегу, смотреть в воду и видеть в ней синее небо, самого себя, свою жизнь и свои мысли…
Нет, надо, надо купить мотоцикл…
Он представил себе, как, приехав домой, прямо с порога объявит: «Женщины, я покупаю мотоцикл!» Тоня ужаснется: «Это сколько же денег!» Мать свое выскажет: «Только самоубийцы их покупают!» Ей можно будет ответить: «Димаков же ездит — и ничего!» — «Подожди, еще сломает шею!» — «А ты знаешь, кто вытащил из огня твоего сына?» — «Как это вытащил?»
Мать выслушает его рассказ о спасении с недоверием и даже с укором: не надо, мол, старуху обманывать.
«Ну ладно, не будем о нем, — отступит Виктор, чтобы не уходить от главного. И попытается соблазнить мать такой перспективой: — Я и тебя в Горицу свозил бы. На своем транспорте, с ветерком».
Но услышит, скорей всего, такое:
«Чтобы я села на эту тарахтелку, — да ты что, сынок?! Слава богу, есть еще поезда и автобусы».
А поезд, в котором ехал Виктор, сделал в это время остановку на какой-то очередной небольшой станции, и в купе опять стало жарко и душно.
«Вот что такое твой поезд, Екатерина Гавриловна…»
Но здесь его мысли неожиданно и резко повернулись. Он вспомнил, как трудно переносила мать наступившую жару, как отсиживалась в ванной, ополаскивая лицо водой из-под крана, и пила свои капли. Может, и сейчас сидит в ванной и ждет, пока вернется Тоня, беспокоится о сыне… О мотоциклах ли с ней говорить!
