И лицо ее вспомнилось, когда она встречает сына на пороге. Смотрит и ждет чего-то… А сын тем временем — мимо, в свою комнатуху, и уже оттуда: «Мам, окрошечка будет?» Она и такому разговору рада. «Как же не быть, если я знаю, что наш главный труженик ее любит? Не бойся, не забуду… Как у тебя день-то прошел?» — «Нормально». — «Ничего не случилось, ничего не говорили?» — «Ничего особенного»… И опять мимо, теперь уже в ванную, чтобы помыться. А она ждет, чтобы еще про что-то спросить, но главное — послушать, послушать…
Черт его знает, как живем! Я ведь не самый плохой сын, если разобраться. Не пью, не гуляю, неплохо зарабатываю. Все в доме нормально, все в порядке. Если подумать — никому не на что жаловаться. И матери тоже неплохо сейчас живется. Внук подрос, рано вставать на работу не надо… Однако вот ждет она чего-то от сына, ждет — и не часто дожидается. Чаще такое слышит: «Мам, не забудь… Мам, приготовь… Мам, покорми…» Не очень умеем мы радовать друг друга — вот в чем, наверно, все дело! То есть муж и жена еще найдут такую возможность, а вот старики…
Острая жалость и чувство какой-то вины-задолженности перед матерью заставили Виктора выйти в более прохладный, продуваемый ветерком движения коридор. Здесь он стоял перед открытым окном долго, перебирая различные решения. Ясно было, что надо показать мать хорошему врачу, а то она все на участковую да на свою старую подружку Валентину Георгиевну надеется, хотя участковая всегда торопится, а Валентина Георгиевна теперь только по телефону консультирует. Поближе к осени надо достать матери путевку в санаторий или дом отдыха или свозить, действительно, в Горицу — может, захочет там пожить…
Однако в дом он вошел все-таки со словами о мотоцикле. Как только обнял Тоню в темной прихожей, так сразу и шепнул ей, чтобы не услышала пока что мать:
— Ты знаешь, я решил купить мотоцикл. Удобно, быстро…
Тоня смотрела на него чужими остановившимися глазами. Рот у нее был полуоткрыт, она словно бы пыталась что-то сказать, но не могла выговорить.
Виктор понял ее испуг по-своему и спросил:
— Тебя что, повязки мои напугали? Это чепуха, слушай.
Тоня обхватила его и затряслась, заплакала, запричитала:
— Витя, Витенька, ты даже не знаешь, какое у нас горе! Я даже сказать-то не знаю как, Витенька! Не сберегла я ее… Чужих спасаем, а самых близких…
Свой бюллетень Виктор после похорон матери продлевать не стал, пошел в цех. Он не был уверен, что сможет работать еще не вполне зажившей рукой, но и дома сидеть не мог. Здесь все было слишком связано с живой матерью, и по утрам она еще ходила, чуть шаркая туфлями, по квартире, приглушенно и отдаленно позвякивала чем-то на кухне и даже вздыхала. А когда он начинал сознавать, что это лишь память о ней ходит рядом и вздыхает, когда начинал думать о преждевременной смерти матери, его донимали такие вопросы, на которые теперь уже никто не ответит. Как она здесь, одна, умирала? Сознавала ли, что это смерть? О чем думала в свой последний час? Кого звала?..
Он пришел в цех и начал работать в надежде забыться за делом. Но вначале и дела никакого не получалось, все валилось из рук, как будто он в один день превратился в несмышленыша-ученика или переболел какой-то неизвестной болезнью, после которой утрачиваются все профессиональные навыки. Словом, не больная рука, а растревоженное, неустойчивое состояние духа оказалось для него главной помехой в работе. Какая-то потерянность. Какое-то самоотсутствие. Как будто что-то самое необходимое унесла с собой мать.
Только к обеду он вошел в ритм.
Обедать ему не хотелось, но, поскольку все пошли в буфет-столовую, он направился вслед за всеми. Подсел к Петру Гринько, с которым после возвращения с пожаров виделся только мельком и не все успел объяснить ему. Но Гринько, оказывается, и так все знал — и о лесном происшествии, и о домашней беде. Посочувствовал. Помолчали. А когда уже поднимались из-за стола, Гринько напомнил, что сегодня партсобрание.
— Останешься? — спросил он, явно не настаивая.
— Останусь, — сказал Виктор.
Вернувшись к верстаку, он начал с того, что вынул из нижнего корпуса регулятора уже поставленные на место детали: усомнился в надежности своей предобеденной работы. Однако все оказалось в порядке. Толковые руки всегда чего-нибудь да стоят!
Это его успокоило и подхлестнуло. Через каких-то полчаса здесь работал прежний Виктор Шувалов. Покой в его душу еще не вернулся, но рабочая сосредоточенность вернулась, и через нее приходила, внедрялась и душевная уравновешенность.
Когда закончил смену и пришел в красный уголок, там уже сидели человек десять коммунистов. Поджидали остальных. Ждали серьезных разговоров. А пока что болтали, шутили, рассказывали анекдоты.
Виктор сел рядом со стариком Волобуевым, который уже много лет считался молчуном и наверняка не станет надоедать разговорами. За ним даже прозвище такое закрепилось — дядя Толя Молчун.
