Говорят, что до войны он был в цехе самым шумным заводилой, много лет подряд возглавлял цеховой комсомол, бурно участвовал во всех починах и начинаниях и даже после свадьбы не угомонился. В сорок первом ушел в народное ополчение и воевал до последнего дня. На завод вернулся с орденом и нашивками за ранения, и опять выступал на собраниях, шумел на субботниках, звал вперед и сам шел вперед. Его приглашали и на другие предприятия, и в школы, посылали даже в другие города, выбирали на конференции и слеты, и всюду он сидел в президиумах, выступал, на приемах произносил тосты от имени рабочего класса, полюбил аплодисменты.
Когда и что с ним случилось, не сразу поняли. Вдруг не стало его слышно ни на собраниях, ни в курилке. Ну, насчет курилки ясно — перестал дымить, а вот насчет собраний и начинаний — загадка. Как и прежде, колдовал он у своего станочка над сложными фигурными деталями — и помалкивал. Почти ни во что не встревал…
Собрание началось сообщением начальника цеха о ходе выполнения плана третьего квартала, то есть о возникших затруднениях с этим планом. Сказалось летнее отпускное время, выезд на пожары, задержка с литьем и, наконец, эта проклятая жара, из-за которой снизилась производительность труда.
Сам по себе возник вопрос о сибирской рекламации, полученной на турбину. Об этом сегодня не собирались говорить, поскольку еще не вернулась с места заводская группа экспертов и не были названы конкретные виновники. Но стоило кому-то вспомнить, как тут и другой подключился, и дошло даже до того, что поднялся, слегка опираясь на плечо Виктора, старик Волобуев.
Это было, можно сказать, сенсацией в цеховом масштабе, и в красном уголке сразу стало тихо. Ведь его действительно давным-давно не слышали ни на одном собрании. Самое большее, что он мог сказать при обсуждении какого-нибудь серьезного дела, это свое знаменитое: «Чего говорить-то? Работать надо!» Теперь тоже, как только он поднялся, кто-то позади Виктора, подражая старику и как бы опережая его, громко шепнул: «Чего говорить-то? Работать надо!» А Гринько, удивившись и обрадовавшись возрождению активности такого авторитетного человека, поспешил объявить:
— Слово имеет Анатолий Ананьевич!
— Не ожидали? — спросил все понимавший Волобуев.
— Наоборот — приветствуем!
— Я тут вот что вспомнил, — улыбнулся Ананьич доброй стариковской улыбкой. — Свои молодые годы вспомнил. Ретивым был, любил поучаствовать. Призывал, указывал, прославлял и громил. «Добиться… улучшить… подняться на новую ступень» — это мы умели не хуже вас, сегодняшних, хотя вы теперь и похитрей того выражаетесь. Эн-те-эр, э-ве-эм, прогресс, кибернетика, АСУ. Или вот это: «Подождем выводов!» Случилась беда, товарищи коммунисты, тут надо в колокола бить, а вы даже не расстроились. О процентах толкуете, о премиальных. План-то как-никак выполняем и как-нибудь вытянем: никто такого плана не составит, чтоб его потом не выполнить. Наоборот: каждый год мы еще сколько-то турбин сверх плана даем. И в прошлом дали. Вот эту самую тоже.
— Почему вы решили, что она — сверхплановая? — суховато спросил начальник цеха.
— На всех наших машинах стоит одна и та же заводская марка. И на той самой. А сверхплановая халтура никому не нужна. Качество — проблема всенародная.
— Мы этот вопрос будем обсуждать специально, Анатолий Ананьевич, — заметил Гринько. — Может быть, даже внеочередное собрание придется созвать.
— А если мы в оставшееся до собрания время еще чего-нибудь напортачим?
— Что же ты предлагаешь? — спросил Гринько.
