— Я предлагаю… — Волобуев немного подумал, что-то выстроил в своей седой голове и продолжил: — Для начала предлагаю послушать одну небольшую историйку наподобие притчи. Тут некоторые помнят, когда в нашем цеху работал такой Усвятцев Сергей Владимирович. Мы с ним до войны в корешах ходили, вместе и на фронт ушли, только вернулись порознь, и я на двух ногах, а он на одной. В те годы мы были здесь самые опытные токаря, так что давали нам самые сложные и ответственные детали — цилиндры, поршни и так далее. И вот однажды на испытании турбины один, наш поршень пропустил масло. Сняли его, привезли в воспитательных целях в цех. Вызвали нас с Усвятцевым, спрашивают: кто точил? Усвятцев, надо сказать, гордый был, он сразу отказался слушать и разговаривать. Ну а я — первый человек в цеху, активист, агитатор, я даже и сам не мог подумать, что способен брак допустить. Так мы и разошлись, и без уговору договорились: скорей всего сплоховал Усвятцев. Все-таки инвалид, ему трудно восемь часов на одной ноге отстоять, мог и отвлечься, присесть, не уследить за сотками. Но по той же самой причине и особенно ругать его нельзя было. Главное — чтобы в будущем не повторилось. Все на том и сошлись, кроме только Усвятцева. Он понял, что на него подумали, и не хотел смириться. Приковылял он ко мне с этим несчастным поршнем и говорит: «Толя, а ведь он твой!» — «Как же ты установил?!» — спрашиваю. «Видишь ли, Толя, у меня руки очень памятливые, — говорит он с серьезным видом. — Они эту штуку пощупали, повертели и не признали. Говорят — не знакомы с ней, не имели дела». — «Хитрые они у тебя, а не памятливые», — отвечаю ему. «Хорошо, — говорит Усвятцев, — давай теперь твои проверим, что они скажут». И протягивает поршень мне. Я еще улыбаюсь, думаю — шутки шутит мужик, по вижу, что тяжело, неловко держать ему железо в вытянутой руке, и принимаю поршень в свои руки. Начинаю вертеть да разглядывать и чувствую: вроде как и правда мой! Вроде знаком и рукам и глазам. Понимаю, что с полной уверенностью тут никто сказать не может, но и наотрез отказаться тоже теперь не могу. Верчу и молчу. «Вот видишь! — обрадовался мой Усвятцев. — Руки твои, выходит, честней тебя, они вспомнили! Конечно, тебе, как свадебному генералу, все простится…» Тут я уже не стерпел. Не будь он инвалидом, может до потасовки дошло бы, а так бросил я поршень на пол и сказал Усвятцеву, что он теперь враг мне до конца жизни. Такая взяла обида. А он — ничего. «Это, говорит, не такой долгий срок, можно и потерпеть…»
Волобуев сделал небольшую остановку, поскольку дыхание у него участилось. Продышался и продолжал уже спокойнее и тише:
— Вражда и верно ненадолго затянулась: Усвятцев в том же году умер после новой операции на ноге. А меня оставил на этом свете — размышлять. У меня в те годы даже блажь такая появилась: всякую сложную деталь обмерял и ощупывал, будто навеки хотел запомнить, чтобы при случае даже среди сотен узнать. И вообще на всякую деталь по-новому смотреть стал. Она ведь не просто заготовка для будущей машины, а мое окончательное изделие, не просто красивый кусок металла, а рабочая часть этой будущей машины, и я отвечаю за ее будущую работу наравне с машинистом. Я вам скажу, что, когда стали присваивать право на личное клеймо, я просто обрадовался и, если бы сразу не дали мне его, расшибся бы, но получил. Но дали сразу, и я как-то даже успокоился. Только вот выступать с трибуны больше уже не стремился и даже отказывался: мешал Усвятцев. Как вспомню его слова насчет свадебного генерала, так сразу всякая охота пропадает, как будто он меня может услышать и осудить. А потом и годы стали свое брать. У нас, стариков, так: один сильно говорливым делается, другой больше думать старается. Ну а почему я сегодня заговорил, вы, наверно, давно уже догадались. Ведь снова стоит перед всеми нами вопрос: чья деталь подгадила в той самой турбине? Кто там напортачил? Не мы ли? Я и про себя подумываю — не я ли? Вдруг уже не способен стал сотки ловить… Да тут, наверно, каждый сейчас мучается той же мукой… — Ананьич обвел взглядом не слишком многочисленное собрание и, пожалуй, не просто помолчал, а подождал, пока ему ответят. Но никто почему-то не отозвался, и это вроде бы немного смутило его.
— Так что я хотел сказать-то? — спросил он сам себя и, немного подумав, вспомнил: — Да, вот что. Новая наша пятилетка, я слышал, будет называться пятилеткой качества, и я приветствую ее. Это как раз то, к чему мы должны были подойти. Но теперь надо сделать и так, чтобы хорошая, качественная работа стала выгодной рабочему, чтобы только такая была выгодной. А то ведь и первоклассный мастер, и торопыга-халтурщик, бывает, одинаковую зарплату получают. Потом еще безответственность на разных уровнях качество подрывает. Вот вы посмотрите, что делается…
