Дальше он стал приводить одни только примеры, не щадя ни цеховое, ни заводское начальство, задел даже директора завода, дипломатично извинившись, правда, за то, что критикует его заглазно. Все у Ананьича, видать, было продумано и подготовлено заранее, и запас оказался немаленьким. Начальник цеха начал уже откровенно, без всякой дипломатии, поглядывать на часы и на Гринько, который вел собрание, — не истек ли, дескать, регламент оратора? Его нетерпение заметил и сам оратор, тоже глянул на часы и невольно заторопился. Закончил он неожиданно и немного странно:
— Думайте, ребята, как надо работать для завтрашнего дня, чтобы потом не стыдно было лежать в одной земле с героями…
Садясь на свое место, он снова слегка оперся на плечо Виктора — плоховато действовали суставы, и Виктору вспомнилось: «Так и у мамы было». Видимо, не многим старикам удается избежать болей в суставах и тяжелого дыхания.
— Не наболтал ли я лишнего? — спросил Ананьич, отдышавшись.
— Что ты, дядя Толя! — успокоил его Виктор. — Все хорошо и все вовремя.
Он и сам не раз думал о том же и в другой день наверняка не усидел бы на месте, поддержал бы старика — и насчет качества, и насчет того, как порой туго доходит до нас самое простое и ясное.
Когда выходили из цеха, в нем давно уже работала вторая смена. Гудели станки, врезались в металл сверхтвердые резцы, выгоняя спиральки горячей и острой стружки, а вверху щелкал и жужжал, медленно передвигаясь из конца в конец, подъемный кран. Все здесь было, как всегда, и все свое, родное. И гул, и звон, и маслянисто-металлический, издавна знакомый и по-своему приятный для металлиста запах, как бывают приятны и дороги на всю жизнь особо памятные запахи детства. Для одного человека это полуденный аромат свежескошенного луга, для другого — горьковатый дух металлического цеха. Конечно, это не одно и то же, но для каждого из нас — свое.
Виктор вышел из цеха последним, чтобы не пристал по дороге какой-нибудь слишком разговорчивый спутник. Но одной встречи избежать все же не удалось.
У выхода, прислонившись к дверной раме, стоял разомлевший от жары и кое-чего дополнительного, расхристанный Сухаренков.
— Позаседали? — спросил он Виктора, и сразу стало ясно, отчего он разомлел и осовел. — Мы тоже тут посидели немного.
— Где это? — удивился Виктор.
— Секрет фирмы… и молчок, Виктор Павлыч! В трудовом коллективе должны быть дружба и взаимовыручка.
— Так вот я тебе скажу в порядке взаимовыручки: сейчас же уходи домой! И возьми такси, чтобы доехать в порядке.
— А ты дашь мне рупь на такси?
— А ты не пропьешь?
— Честное пролетарское!
Виктор посмотрел в глаза Сухаренкова с укором и недоверием, но увиделась ему там и трезвая серьезность. Он достал рубль. Сухаренков обрадованно схватил его, отлепился от стенки и быстрым убегающим шагом, чтобы незаметней была его неустойчивость, направился к проходной.
«Пропьет!» — понял Виктор, глядя ему вслед и что-то усиленно пытаясь вспомнить. Померещилось, что все это уже было когда-то и теперь повторялось: один уходит, другой смотрит ему в спину.
С этим ощущением он вышел и на улицу, посмотрел вправо и влево. Но его тощий приятель, брат по блокаде, тоже без отца выросший, успел куда-то свернуть. Был тут поблизости подвальчик, злачная «точка», против которой давно — и безуспешно — борется заводская общественность совместно с женами таких вот «любителей».
Сухаренкова не было. Зато вдруг возникла в памяти широкая покатая спина отца, так же шатко, как Сухаренков, только медленно и тяжело уходившего по грязной деревенской улице, навсегда уходившего в тот раз от сына. И еще увиделось, как он повалился там, на дороге, в грязь и не мог перевернуться со спины на четвереньки. Большой глинистый жук с шевелящимися лапами — и навсегда родной человек…
Приходя с работы домой, Виктор все чаще стал заставать в гостях у Тони Голубую соседку. Он, правда, уже не испытывал к этой женщине прежней неприязни и с похорон матери начал даже уважать ее за то, что она взяла тогда на себя самые неприятные хлопоты: договариваться и расплачиваться с пьяным кладбищенским вороньем. Виктор впервые столкнулся с такими порядками, когда после уплаты всех положенных денег под квитанцию надо было еще давать чуть ли не каждому «в лапу»: то за лучшее якобы место для могилы, то за поребрик вне очереди, то уже оплаченным могильщикам неизвестно за что. Потакать всему этому он не мог, однако бороться над гробом матери со здешним установившимся злом было еще более невозможно. На этом и строит воронье свои расчеты.
Таисия оказалась просто незаменимым человеком, добровольной спасительницей. Виктор доверился ей, и все прошло хорошо, и в итоге он приучился терпеть ее присутствие. Смирился.
Но, как выяснилось, не совсем. И однажды осенью, подходя к дому, он завернул в будку телефона-автомата, набрал свой номер. Когда Тоня отозвалась, спросил не очень приветливо:
— Эта… Голубая сидит у тебя?
— Нет, а что?
— Да так просто. Надоела. Прямо как прописалась у нас. Когда ни придешь…
