Сама работа пошла у Тони теперь тоже веселее и азартнее, то есть так, когда все горит в руках, и нет усталости, и хочется заодно, раз уж так разгулялась, сделать еще что-нибудь. Не каждый день появляется такое желание. И, закончив с посудой, Тоня принялась чистить мельхиоровые ложки и вилки, быстро темнеющие от бурой горячей воды. Последний раз их чистила еще Екатерина Гавриловна…
К телевизору Тоня опоздала совсем, но как-то и не пожалела об этом. Может, и стоило бы напомнить своим мужчинам, какая она перегруженная и бедная, да нельзя было прибедняться: все-таки ей сегодня немного повезло… Интересно, заметит Виктор ее обновочку, когда придет время, или нет?
Сухаренков оказался пунктуальным. В следующую получку он поджидал Виктора у выхода из цеха с новенькой рублевкой в руке. Церемонно вручил ее.
— С благодарностью, тезка. И не суди, что задержал.
— Я уже и забыл, — сказал Виктор.
— Ты можешь себе и такое позволить, а я нет: другой раз не дадут. А между получками тоже выпить хочется.
— Значит, ты все-таки пропил тогда? — вспомнил Виктор. — Пропадешь ты, парень!
— Ничего, тезка! — бодро улыбнулся Сухаренков. — Теперь всех и все спасают. Леса, реки, зайчиков, муравейнички, даже серых волков. Так что человеков обязаны!.. Если хочешь, обсудим по дороге эту проблемку.
Они вместе вышли из проходной и направились в сторону автобусной остановки. По дороге Сухаренков, нетерпеливо поеживаясь, продолжал:
— Значит, вот так: имеем человека Икс. У него дом, семья, а в семье — капитализм возрождают. Что делать?
— Искоренять! — подсказал Виктор.
— А ты — в меньшинстве.
— Бороться не числом, а умением.
— А если твоя воля ослаблена… скажем, алкоголем?
— Вот с того бы и начинал!
— Да ты не думай, я мало пью! — серьезно и вроде как обиженно проговорил Сухаренков. — Мне и нельзя много — боюсь ослепнуть.
— От нее и ослепнуть можно? — спросил, тоже серьезно, Виктор.
— От нее и слепнут, и прозревают! — поднял Сухаренков указательный палец к небу. — Но у меня этот страх с войны… Я не рассказывал?
— Что-то не помню.
— Наверно, не рассказывал, я не люблю этим хвастать… Кстати, мы подошли к одному приличному кабачку — может, зайдем и продолжим беседу?
— Слушай, тезка, не сделать ли тебе сегодня прогул? — предложил Виктор. — Прошагай с гордым видом мимо.
— А ты хитренький, Витя! — вроде как догадался о чем-то Сухаренков. — Ладно, пошли дальше — и слушай. Значит, в сорок втором году, еще в эвакуации, мать получила извещение, что отец пропал без вести. Между прочим, где-то под Колпином, можно сказать, рядом с домом — и вдруг без вести, все равно как где-нибудь в тылу врага. Но с войны не спросишь. Остались мы вдвоем. После снятия блокады вернулись на свою Охту, в свой родной Веселый поселок, вечная ему память, — и вот тут я ослеп. Врачи сказали — от недостаточного питания. Положили в больницу. Мать, уж не знаю как, но изворачивалась, кое-что приносила в больницу. А как война кончилась, получили мы пенсию за отца — сразу за несколько лет, потому что во время войны за тех, кто пропал без вести, ничего не платили. Набралось что-то около девяти тысяч. Купила мать корову. Зажили мы с ней, как в хорошем романе: сыты, одеты, с матерью — душа в душу. С родной матерью — и дружно, а?
Сухаренков хохотнул, довольный своей черной шуткой, по Виктор не поддержал его. Только спросил:
— Она у тебя жива-здорова?
— Как конь! — отвечал Сухаренков. — Но для меня она кончилась, как только начала копить деньги. Сперва у нее была такая цель: оправдать те деньги, что за корову заплатила. Потом втянулась в это скопидомство — и нет человека! Молоко, сметану, творог — все волочет на рынок, всю выручку — в загашник, а главное — злая, подозрительная сделалась. Ей все казалось, что я хочу у нее деньги украсть и прогулять с дружками. Мою получку тоже целиком требовала, а мне по рублику выдавала на обед. Ну что за жизнь?… Между прочим, я недавно спросил ее: «Кому же достанутся твои деньги, когда ты умрешь?» — «Все тебе, сынок! — говорит. — Ты у меня один, ради тебя и отказываю себе во всем». Я говорю: «Так ты отдай мне сейчас!» — «Ага, говорит, ловкий какой! Ты их сразу истратишь, прогуляешь, ничего и не останется. А у тебя тоже детки растут». Вот, брат, какие установочки. Тоже как в старых романах. Чтобы наследство переходило от отцов к детям, от детей к внукам, ну и так далее… Я как только женился, сразу ушел от нее, благо у жены и тещи отдельная квартирка оказалась. Тут моя жизнь немного наладилась, но ненадолго. Начала портиться теща. Сперва злость у нее прорезалась. Чуть что — бранится, подозрительно на меня поглядывает. Как на разбойника. И что-то все прячет, прячет. Понял я: значит, и эта копить деньги начала! Вижу, опять мне, бедному, жизни в доме не будет. Стал-быть, куды хрестьянину податься? Одно направление — кабак!.. И вот мы стоим сейчас перед одним славным подвальчиком, в который я тебя снова приглашаю. Здесь пьют только вина и, в общем-то, почти не напиваются… Дак как? Я тебе уже уступал, очередь за тобой.
