Сухаренков широким театральным жестом приглашал Виктора войти в открытую дверь.
— С одного раза не втянешься, не бойся, — уговаривал он, становясь все оживленней, нетерпеливей и как-то даже красивее. В глазах его появился озорной блеск, непокрытая полуседая грива тоже как будто светилась в прохладном осеннем сумраке, худая индюшачья шея вытянулась в лебединую, и по ней уже ходило вверх-вниз адамово яблоко, словно бы отсчитывая глотки выпитого…
— Хорошо, — согласился Виктор. — Только давай договоримся: сегодня я с тобой, а в следующую получку — ты со мной. И уже туда, куда я поведу.
— Тезка, дорогой, да я с тобой хоть в разведку! — обрадовался Сухаренков.
Они спустились по небольшой лесенке в полуподвал. Сухаренков устроил Виктора в закоулочке за дверью и велел держать место. Сам он начал пробираться к стойке, лавируя между группками умеренно выпивших любителей. Народу здесь было много, но сильно пьяных еще не замечалось. Эти дружественные группки были, скорее, похожи на пятерки и тройки заговорщиков, которые собрались здесь накануне решительной акции. У всех в руках стаканы, и «боевики» то и дело сдвигают их в знак нерушимой клятвы и верности, выпивают вино и снова продолжают обсуждать свои тайные планы. Произносят тосты или обещания. Мужественно, как и полагается идущим на смерть, шутят. Затем идут к стойке за новой порцией. Пока что — не на смерть…
Современный винный подвальчик — это не старинный кабак или замызганная пивнуха, где всегда темно и чадно, где пели и плакали, где в любой момент могла вспыхнуть драка, начаться поножовщина, пролиться кровь. Сам нынешний алкаш совершенно другой человек. Он в меру осторожен и расчетлив. Пока не потеряет облика, он понимает, что надо соблюдать себя. Ему совсем неинтересно попасть в милицию или вытрезвитель — это и неприятно, и накладно, и всегда грозит какими-то последствиями. С милицией только свяжись! Напишут на работу, возьмут на заметочку… Конечно, милиционеры, как и жены, бывают разные, иной пожурит да и отпустит, но ведь никогда не знаешь, на кого нарвешься. Про жену родную все знаешь, а про него, неродного, — ничего. Вот и приходится опасаться, чтобы не попасть в число зарегистрированных и, как говорится, не увеличивать показатель. А пока никуда не попал, нигде не учтен, то и сам себя алкоголиком не считаешь… Это уже потом, когда такой вот самообманщик допьется до белого тумана, ему становится все до лампочки, до фени и до чего хотите, ему тогда ни жена, ни милиция — не закон… И он тогда уж действительно идущий на смерть. На бесславную, обидную смерть…
Виктор оглядел накопившихся в подвальчике кандидатов в алкоголики неприязненно, с предвзятой мыслью… но увидел самых обыкновенных, в чем-то даже симпатичных разговорчивых и веселых людей. Они здесь чувствовали себя по-домашнему, выказывали уважительность и уступчивость в отношении друг друга, как если бы их связывало давнее близкое знакомство. А потом и сам Виктор увидел вроде бы знакомого парня с коротко стриженной сизой головой. Стал припоминать, где с ним встречался. Парень тоже смотрел на него, как бы припоминая что-то… Ко нет!. Все-таки они не знали друг друга. Просто у всех ребят с такой стрижкой особенно выделяются нос и уши, и они тогда все становятся похожими один на другого. Человек без прически вообще выглядит каким-то облупленным, он — как орех, сорванный ветром с лещины, вырванный из уютной зеленой «шубки» и отданный с той минуты на волю случая.
А этот сизоголовый напомнил Виктору одного подсудимого, привлекавшегося за убийство.
Дело с ним было ясное, но слушалось довольно долго из-за усиленных стараний защиты. Адвокату хотелось смягчить наказание. Судья и оба народных заседателя тоже не видели большой социальной опасности в этом растерявшемся и перепуганном гадком утенке. Казалось, выпусти его сегодня на волю, и он всю оставшуюся жизнь проведет тихо и смирно. И весь униженный вид его, и покладистый тон речей, и полное раскаяние — все говорило в его пользу. Временами уже и не верилось, что он мог выхватить из потайного кармана самодельный, в мастерских изготовленный нож и ударить им человека, своего ровесника. Когда он вставал и отвечал на вопросы, то не знал, куда девать тонкие мальчишеские руки, и все время повторял: «Не хотел, не думал, не собирался…» «Не убийца он, не убийца!» — повторяла со своего места и его мать, молодая еще женщина, никак не способная поверить, что родила душегуба. «Я не хотел, я не думал, все это по пьянке вышло!» — твердил сизоголовый. И тогда поднялась в первом ряду мать убитого: «Будьте вы все прокляты с вашей пьянкой и с вашими матерями вместе! Душить бы вас еще в родильных домах!..»
— Ну, Виктор, нам повезло, — протолкался сквозь толпу Сухаренков, охранительно неся перед грудью два полных стакана. — Сегодня портвейн «Три семерки», так что и тебе будет не противно. Сто лет его не было.
Виктор взял стакан, они чокнулись и отпили по половинке.
— Вот и молодец! — одобрил Сухаренков. — И спасибо, что зашел со мной. Мы ведь с тобой… Помнишь, как раньше было?
