— Гордый? — повторила она. — Да, конечно, ему ведь и нельзя иначе, По-моему, он и в колхоз поехал из гордости. Вчера встретилась с ним на дороге, а он даже и не поздоровался. Я однажды упрекнула его за выпивку, он обиделся, а я чем виновата? Вот же сошелся опять с Осиповым, а тот Володю туда же тянет. И жалко его, и обидно, он же всегда хорошо ко мне относился, а теперь совсем другой стал… Какая же это любовь?
— Ну, а ты сама? Что ты сама к нему чувствуешь? — глухо спросила Лена.
Верочка хотела быть до конца искренней перед подругой и мучительно подыскивала нужные слова, чтобы выразить то, что она думала о Володе.
— Понимаешь, я очень тогда, в поселке, привыкла к нему, очень… а теперь он стал какой-то незнакомый. Не знаю, как тебе объяснить, но только старого я не могу забыть. Он же такой ласковый и отзывчивый, только виду не кажет. Увижу его хотя бы издали — все, все вспомню, и так тяжело почему-то на душе станет, прямо разревелась бы…
Лена вдруг встала, знакомым и неожиданно противным для Верочки насмешливым тоном спросила:
— А вот с Юркой, как я заметила, тебе куда легче и веселее.
— Да, мне с ним легко, — просто ответила Верочка и невольно улыбнулась. — Он, знаешь, такой добродушный и стеснительный, хотя все, все понимает. Тогда, на собрании, Катя его высмеяла с прической и брючками, а он, между прочим, не про них хотел сказать, только слов сразу не нашел. Он мне потом все объяснил…
— Вот видишь, — начала было Лена и умолкла, прислонилась лицом к оконному стеклу; когда она снова заговорила, голос ее был сух и холоден. — И ты думаешь, что Володя ни о чем не догадывается?
— О чем же тут догадываться? — вспыхнула Верочка. — Разве я что-нибудь скрываю?
— Да, скрываешь, не прикидывайся наивной.
— Я не прикидываюсь, уж какая есть, такой и останусь. Пусть Володя думает, что хочет, а у меня тоже своя гордость имеется.
— Ну и правильно, и успокойся, пожалуйста, — с явным облегчением, улыбаясь и обнимая Верочку, сказала Лена. — Юрка неплохой парень, он мне тоже сразу понравился, и я рада, что ты с ним дружишь. И давай больше не будем об этом, а то, видишь, чуть даже не поссорились, а нам-то уж ссориться никак нельзя.
Столь явное проявление сочувствия никогда не было свойственно Лене, но, странно, сейчас оно почему-то не тронуло Верочку, хотя она с первых дней знакомства гордилась дружбой с Леной. Лена уговаривала Верочку успокоиться и забыть о Володе, а сама чем-то расстроена не меньше ее. Верочку потрясло, что они, и правда, чуть не поссорились — наверно, и Лену это взволновало также сильно, иначе она не сказала бы всех тех горячих, бессвязных и нелепых слов, которые звучали особенно смешно и трогательно в ее устах. Впрочем, смешными они показались Верочке позже, когда она попыталась восстановить в памяти все, что между ними произошло, а сейчас она чувствовала гнетущую опустошенность в душе, и слова подруги почти не доходили до ее сознания.
Так, обнявшись, ощущая всем телом дрожь друг друга, они просидели на сундуке с полчаса — под конец молча и как будто окончательно примирившись и успокоившись.
Но Верочка долго не могла уснуть в эту ночь. Хорошо, что Кати не было рядом — наверняка Верочка не утерпела бы и поделилась с ней теснившими грудь, требовавшими выхода чувствами и догадками, а Катя ничего не поняла бы, истолковала все по-своему, вкривь и вкось, и стало бы еще хуже. Но и одной тоже не легче. Почему Лена с таким злорадством — иного слова Верочка не могла подобрать — упрекнула ее за дружбу с Юркой? Что она увидела в этом плохого? Или она обижена за Володю? А он-то что же… приехал, надулся, злится неизвестно на кого и молчит. Ну не вышло у них разговора тогда, в прощальный вечер, ну отказался он съездить за Катей — так ведь она уже давно забыла об этом и не собиралась его упрекать. Подумаешь, гордость! Никакая это не гордость, а так… мелкое самолюбие, дурость и ничего больше. Настоящая гордость не такая бывает. Она прямая, честная, принципиальная — вот она какая должна быть. Вот Юрка говорит: «Ну и что, ежели я пастух? А я, если хочешь знать, горжусь, что пастухом работаю. Это дело не, каждому поручат…» И он это не в утешение себе говорит, он так и думает. А Володя и сам, наверно, толком не знает, зачем он в колхоз поехал. Ему, наверно, все равно, где работать. Надоест — уйдет так же легко, как и пришел. Гордость! Вот если бы он ее по-настоящему любил, тогда все бы по-другому было. А Лена этого не понимает…
