Девушки пришли к Марте Ивановне не сразу. Верочка, прочитав записку, не могла поверить, что Катя не вернется. Уже не раз бывало, что она возвращалась из поселка к дневной дойке. Дико было подумать, что Катя уехала вот так воровски, не простившись ни с кем, не объяснив, что с ней произошло. Впрочем, Верочка уже догадывалась, что могло произойти. Иначе Катя не уехала бы тайком. И все-таки Верочка не могла поверить, что случилось непоправимое. Это было бы слишком ужасно. Они ни о чем не рассказали Ане Шустиковой, по безмолвному согласию подоили Катиных коров, так же молча вернулись с пастбища. Кати дома не было. Лена сказала:
— По-моему, они с Виктором обо всем договорились. Не понимаю, зачем ей было скрывать от нас?
И тут Верочка высказала уже с утра мучившую ее мысль.
— Если бы договорились, она бы не скрывала. Но как же она решилась?
— Сумасбродка какая-то, — пожала Лена плечами.
— Мне так ее жалко, так жалко, ну, не знаю как… Даже обидеться на нее как следует не могу, — призналась Верочка, страдая от противоречивых чувств.
— Да, досадно, — поморщилась Лена. — Пойдут разговоры, то да сё. Придется обо всем сообщить Марте Ивановне.
— Пойдем, — вздохнула Верочка.
Марта Ивановна почувствовала себя лично оскорбленной, и незаслуженно. Столько сил и сердца вложить в создание комсомольской фермы, столько питать надежд — и на тебе! Позор на весь район! Нет, этого она не могла допустить.
— Вот что, девочки, — решительно заговорила она. — Катя бесчестно подвела нас, но все равно ваша ферма должна стать коммунистической. Я уж постараюсь, чтобы вам присвоили это звание. Одним человеком больше, одним меньше — не в этом суть. Нагрузка у вас, конечно, увеличится, зато и почета больше. По шестнадцать коров у нас еще никто не обслуживал, вы первые будете. Я думаю, Аня тоже согласится. Бригада была и есть, а о Кате надо поскорее позабыть, вот и все. Она вам теперь не подруга. Какой позор! Вот уж не ожидала. Узнают в районе — глаз туда не покажешь. Ну ничего, главное — не падайте духом и поменьше говорите об этом. Особенно с корреспондентами, если они, паче чаяния, приедут. Понадобится, я сама в газету напишу…
— Марта Ивановна, — робко перебила Верочка, — а может, съездить кому из нас в поселок, поговорить с Катей?
— О чем? Если даже она и одумается, ее поступок все равно позорным пятном ляжет на всю бригаду. Когда она решила бежать, она думала только о себе, почему же мы должны сейчас думать о ней?
— Она думала о нас, только, наверно, ей иначе нельзя было…
— То есть как это? — недовольно спросила Марта Ивановна.
Верочка переглянулась с Леной. Однако лицо Лены было непроницаемо. Верочка поняла, что ей предстоит выкручиваться одной.
Судорожно проглотив слюну, она с решимостью отчаяния сказала:
— Конечно, Катя дезертировала, другого слова не подберешь, и мы ее коров будем доить, и бороться за звание, но она же выходит замуж, у нее будет ребенок, а я Виктора знаю, и какая у них любовь — еще неизвестно. Может, Катя так переживает, так переживает, что ей и дохнуть нечем, а мы и знать ничего не знаем…
Марта Ивановна досадливо повела рукой, подозрительно взглянула на Верочку, потом на Лену и сказала:
— Ты хочешь ее оправдать? А ты задумалась над тем, почему Катя все скрывала от вас? Замужество и все прочее — это только предлог. Между прочим, из «Восхода» двое девчат тоже убежали под этим предлогом. Что и говорить, выдумка нехитрая. Давай уж, Вера, называть вещи своими именами. Дезертирство есть дезертирство, и оправдания ему быть не может. Катя попросту струсила — вот как я понимаю ее поступок, хотя мне и больно признавать это.
Марта Ивановна скорбно отвернулась. Верочка потерянно молчала. Лена спокойно сказала:
— Что ж, дело ясное. Пойдем, Вера, нам пора.
— Да, да, идите, девочки, — рассеянно приговорила Марта Ивановна. — Я на вас надеюсь. Все, будет хорошо. Только, пожалуйста, не рассказывайте пока об этом никому. Я сама все сделаю…
