Дальше договор еще более усугубляет капитуляцию. Это «лишнее» оружие чехо-словаки должны сдать не представителям сызранского исполкома, а своим же представителям, которые «по отправлении последнего эшелона из Сызрани сдают его исполкому». Чехо-словакам таким образом предоставлена полная возможность увезти с собой столько награбленного оружия, сколько им заблагорассудится, ибо никакого контроля за сдачей оружия со стороны второй договаривающейся стороны — сызранского исполкома — установлено не было. В общем договор совершенно ни к чему не обязывал чехо-словаков, а наоборот, предоставлял им целый ряд существенных преимуществ.
Но даже и этот капитулянтский договор, который давал чехо-словакам возможность бесконтрольного хозяйничания не только на железной дороге, но и в самом городе, был отброшен чехо-словаками на другой же день. После подписания договора (30 мая) батарея была убрана с Монастырской горы, бдительность советских отрядов ослабла.
На другой день, т. е. 31 мая, из Пензы подошли арьергардные эшелоны чехо-словаков. Теперь их силы были в одном месте, и это сразу же почувствовалось. Их командование начало предъявлять сызранскому исполкому различные ультиматумы и требования, дипломатия уступила место резким и категорическим приказам. В этот же день, чтобы обезопасить свои эшелоны со стороны Пензы, чехо-словаки взорвали железнодорожное полотно позади эшелонов, а вечером неожиданной атакой захватили мост через Волгу, одновременно очистив Сызрань и увозя в своих эшелонах все «лишнее» оружие, прихватив заодно и оружие разгромленных ими сызранских складов.
Капитулянтская линия сызранского исполкома не являлась случайной. В исполкоме была, повидимому, довольно сильная группа людей, которая настойчиво, вразрез с директивами Москвы и линией местных большевиков, проводила линию, нашедшую наиболее яркое свое выражение в заключенном договоре. Яркое представление о политической физиономии этой группы дает нам запись речи члена совета и члена комиссии по переговорам с чехо-словаками — некоего Рубинова. Речь эту он произнес на пленарном заседании совета 31 мая. Пленум был созван после того, как чехо-словаки, вероломно нарушив договор, захватили всю железнодорожную линию, взорвали железнодорожное полотно позади своих эшелонов и вообще стали вести себя так, как ведут империалистские победители в завоеванной стране.
В своей речи Рубинов призывает исполком не исполнять приказов Москвы о разоружении чехо-словаков, ибо эти приказы, по утверждению Рубинова, продиктованы германским послом Мирбахом.
На этом заседании хотя Рубинову и был дан отпор выступившими коммунистами, все же исполком принял решение в духе выступления Рубинова. Это постановление гласит:
«Заслушав доклад чрезвычайной комиссии по создавшемуся конфликту с чехо-словаками, признаем, что принятые шаги по улажению конфликта и разоружению мирным путем чехо словаков только могут быть приветствуемы, как мера, изолирующая возможность пролития братской крови и дальнейших столкновений, что предусмотрено телеграммой из центра.
Но, принимая во внимание, что официальное разрешение на свободное продвижение чехословацких войск во Владивосток может быть разрешено только в общегосударственном масштабе, а не отдельным совдепом, поэтому сызранский совет не принимает никаких вооруженных действий по отношению к чехо-словакам, но предлагает им сдать оружие и берет их под свою защиту и гарантирует сдавшим оружие свою защиту перед всеми совдепами».
И здесь, когда обнаружилась явно провокационная и враждебная линия поведения чехов, когда передовые колонны чехословацких отрядов штурмовали мост через Волгу, — сызранский совет не изменил себе и вновь вместо спешной организации отпора антисоветским наймитам убеждает чехов «сдать оружие» с обещанием за это веять их «под свою защиту перед всеми совдепами».
Из Сызрани чехословацкие эшелоны двинулись на Самару.
Положение в Самаре в тот период было чрезвычайно напряженное.
Возникший осенью 1917 года Урало-Оренбургский фронт (против контрреволюционных отрядов уральского и оренбургского казачества) требовал от Самары большого напряжения сил.