В детстве я слышал три красных слова;Тысячи французов умирали на улицахЗа Свободу, Равенство, Братство, — и я спросил,Почему за слова умирают люди.Я подрос, и почтенные люди с усамиГоворили, что три заветных слова —Это Мать, Семья и Небо, а другие, постарше,С орденами на груди, говорили: Бог, Долг и Бессмертье, —Говорили нараспев и с глубоким вздохом.Годы отстукивали свое «тик-так» на больших часахСудеб человеческих, и вдруг метеорамиСверкнули из огромной России триСуровых слова, и рабочие с оружием пошли умиратьЗа Хлеб, Мир и Землю.А раз я видел моряка американского флота,Портовая девчонка сидела у него на коленях,И он говорил: «Нужно уметь сказать три слова,Только и всего: дайте мне ветчину и яичницу, —Что еще? — и немножко любви.Моя крошка!»
Красные крыши и красные коровы ярко горятна зеленом фоне лугов, окруживших Омаху, —фермеры везут по дорогам цистерны сливок ифургоны сыра.Гряда порогов пересекает реку напротивКаунсил-Блаффс — и лачуги висят кое-как,прилепившись к склонам холмов, окружившихОмаху.Стальная дуга, как узы родства, связует Айовуи Небраску над желтой, бьющей копытамирекой Миссури. Омаха, труженица, кормит целые армии, Жрет и ругается с неумытой рожей.Омаха работает, чтобы дать всему миру завтрак.
Есть в этом что-то страшное: уличная шарманка, цыган-шарманщик, цыганка, обезьянка в красной фланели — стоящие у двери с надписью «Дом сдается», а шторы висят понуро, и никого нет дома. Такого не видел я сроду. Бог даст, не увижу до гроба. Шум-бум-трам-тарарам. Хуп-де-дудль-хар-де-хум.Где никого нет дома? Все, как один, дома. Шум-бум-трам-тарарам.Мэми Райли и Джимми Хиггинс вчера вечеромпоженились; Эдди Джонс умер, задохнувшисьот кашля; Джордж Хэкс получил должность вполиции; Розенгеймы купили никелированнуюкровать; Лена Харт хихикает с новым хахалем;уличный торговец кричит на чистейшемчикагском наречии: «Продаю помидоры, продаюпомидоры!» Шум-бум-трам-тарарам. Хуп-де-дудль-хар-де-хум.Где никого нет дома? Все, как один, дома.