Порою Мысль не блещет новизной,но медною монетой в миллионахрасходится вселенскою казной,поделена на день с его деламии думами, на мастерский бейсбол,на шифр стенографисток, на цитаты, —и надо всем то ль нимб, то ль ореол,и крылья то взлохмачены, то смяты.Под воробья причесаны крылау Мысли; вирши вышвырнуты напрочь;опушки дня, одышки мостовых,битком набитых, зори альпинистови жемчуга искателей — насильноуведены в аптеку и в цирюльню,а проявитель вечера так темен,что оттиски, как девственность, бледны.Такова картина мира для тех,кто расхристан любовью к вещамнесочетающимся…И все же, забывая заплатитьподчас за путешествие в трясучке,трясешься в ней, чтоб чашу зла испить.Там Ваши очи чуть ли не внезапно,едва ли не повсюду предо мной —щедры, хоть неуступчивы отныне, —и вроде бы веселье за окном.Таков мой путь дотронуться до Вашихрук, пересчитывающих все ночи,оставшиеся из уже пропавших сзелеными разводами реклам.Чернеет в глубине ночных артерийкровь радости, густеет кровь потери, —я просыпаю лунный свет реченийна снег, уже коснувшийся очей, —и наступленье сна как преступленье.Взаимопревращение вещейи Ваш глубокий стыд, когда экстазживот и члены радугой потряси хлынул горлом света и дождя…Неотвратим чудовищный зазормеж тела с телом, голубой приливтой крови, что течет, полузастыв, —так твердь, светясь, перетекает в смерть.Но я хочу Елену удержать,исчезнувшую от единой мыслио том, что узы жарких рук не такпрочны, как почва или жизнь железа.Елена, или жарче тот огонь,что жжет в цепях погибели, не плена,вдали от миллиона жадных глаз,белей, чем грады белые, какимипрошествовала, руша на себявселенные отдельных одиночеств?Последний взор, прикованный к тебе,прими, не обделив его, занетаинствен и единствен он и не-приметнейший, но целый мир в огне.II
