Нефтеперерабатывающий завод возвышался на фоне потемневшего грозового неба – сооружение из стальных балок, бетонных стен и цилиндрических дымовых труб, которые в те времена, когда предприятие еще работало, выбрасывали в стратосферу густой ядовитый смог. Я представил себе, что в те далекие времена никто не мог бы различить серые, низко нависшие облака и клубы дыма, вырывающиеся из этих массивных дымовых труб; все это сливалось в облако ядовитого газа, висевшего над пейзажем подобно дамоклову мечу. Проезжая мимо, я не мог отвести глаз от здания завода. Что-то в нем меня беспокоило, и я был рад оставить его позади, в зеркале заднего вида «Субэ».
Вскоре показался Вудвайн. Вдоль улиц выстроились полуразрушенные белые дома. Побеленная церковь неясной конфессии стояла, припорошенная серой сажей. Центр города представлял собой сеть одноэтажных бетонных зданий и заправочных станций, прачечных самообслуживания и боулинг-клубов, банка и кафе, ломбарда с проволочной сеткой на окнах из зеркального стекла. В дальнем конце пустой разбомбленнойавтостоянки находилось заколоченное здание кинотеатра. А еще здесь были питейные заведения – я насчитал их семь, пока петлял по узким улочкам в центре города. Больше, чем церквей.
На вершине холма стояла школа Элк-Хед, кирпичное здание в готическом стиле, которому идеально подошли бы решетки на окнах, забор с колючей проволокой и снайперская вышка с тыловой стороны. Был будний день, в школе шли занятия, на парковке поблескивали машины, несколько подростков курили на тротуаре перед входом. На лужайке стоял кирпичный постамент с выбитым на нем названием школы, рядом с названием – выцветшая зеленая эмблема в виде головы лося.
Я припарковался на другой стороне улицы и некоторое время оставался там. Что-то заставило меня это сделать. На пассажирском сиденье лежал твой школьный фотоальбом. Я открыл его на пятьдесят восьмой странице – на черно-белой фотографии Питера Слоуна, стоящего перед классом, полным учеников. Подпись под фотографией гласила: «
Тогда, в баре Слоуна, когда я объяснил, что в твоем альбоме была фотография убийцы, Слоун поспешил отмести эту теорию. Когда я продолжил настаивать, Слоун указал на фотографию Джеймса де Кампо. Было ли это попыткой отвлечь меня? Способом отвести подозрения от себя? Или я думал не в том направлении?
Я сфотографировал черно-белое изображение Слоуна на мобильный и отправил этот снимок вместе со ссылкой на газетную статью о торжественном открытии «Пистолетного Пита» с более свежей фотографией Слоуна, на мобильный телефон Дениз Леншантен. Пусть она не разглядела как следует незнакомца, повстречавшегося ей той ночью на пустынной дороге, но, возможно, что-то в позе Слоуна или в выражении его лица поможет ей вспомнить. В любом случае, попробовать стоило.
Я набрал ее номер, чтобы объяснить, что я только что отправил, но звонок сразу перешел на голосовую почту. Я оставил сообщение, в котором спросил, не узнает ли она мужчину на этих фотографиях, и попросил перезвонить мне, как только она сможет.
Питер Слоун знал, где я нахожусь. Когда я звонил ему последний раз, то сказал, куда направляюсь.
Не так ли?
Я приоткрыл окно и выкурил сигарету. Потом вторую. Мне показалось, что искра слетела с кончика сигареты и подожгла заднее сиденье автомобиля – я даже оглянулся, собираясь вылить остатки остывшего кофе на обгоревшую обивку, – но потом понял, что это вовсе не запах горящей обивки. Так пах воздух снаружи. Густой, дымный и едкий. Я наблюдал, как на ветровом стекле собираются частички серого пепла. Подростки, курившие на обочине, ушли, и на том месте, где они сидели, зола стерлась, обнажив белый бордюрный камень. Я посмотрел на лужайку, ведущую к школе, и увидел, как они медленно идут к парковке, их джинсы сзади были перепачканы серой пылью. Нефтеперерабатывающий завод закрылся, когда ты была ребенком, Эллисон, но вызванное им загрязнение окружающей среды – травма, которую он нанес природе – никуда не делось. Сколько десятилетий должно пройти, прежде чем город будет окончательно отмыт от его останков?
По улице перед школой проехала полицейская машина с эмблемой полицейского управления Вудвайна на двери. Казалось, что ее проблесковые огни покрыты плесенью.
Я занервничал и поехал дальше.
В городе был парк с обветшалой эстрадой для оркестра в центре поля, поросшего сухой травой. Мужчина выгуливал свою собаку в серых зарослях. На углу стояла женщина в платке и неуклюжих ортопедических туфлях, с продуктовыми пакетами в руках; она ждала, пока я проеду, и на ее загорелом морщинистом лице застыло мрачно-нетерпеливое выражение.
