Рыжиков наконец, приветливо улыбнувшись, кивнул на часы.
– Десять, а Роза Наумовна запаздывает. Ты присаживайся, земляк, присаживайся. В ногах правды нет. – И он жестом указал Суконникову на стоявший рядом стул. – Читал, читал! Если честно – сила. Правильно ты всё это. Но… есть несколько замечаний. Ой, это я о сути и смысле. А вот о стиле, языке и прочих литературных премудростях тебе Криницина расскажет. Да не волнуйся, Петь, всё будет нормально, – ободрил Суконникова Леонид Матвеевич, наблюдая, как у того от переживаемых волнений раза три за минуту изменилось выражение лица.
– Я в порядке, – выдохнул Петро. – Правда, слегка нервничаю, Лёнь, в первый раз ведь всё.
– Правильно делаешь. Бесстрастен и безучастен ко всему только мёртвый человек. А тут такое дело! Рукопись… – Рыжиков хотел добавить что-то ещё, но в этот момент в кабинет без стука вошла Роза Наумовна Криницина собственной персоной.
Она была невысокого росточка, но широка в кости. Тёмное, подобранное со вкусом платье почти совсем скрывало её предрасположенность к полноте. Изящная шляпка, аккуратная сумочка в руках и пакет (очевидно, с рукописью). Пристальный открытый взгляд, глубокие морщины на лбу служили доказательством того, что женщина привыкла много думать. В общем, по внешнему виду писательница никак не тянула на свои семьдесят шесть.
– Добрый день, молодые люди, – с порога сказала Криницина и проследовала в глубь кабинета.
Рыжиков, расплывшись в искренней улыбочке, поздоровался в ответ и продолжил:
– Вот, Роза Наумовна, это он, тот самый Суконников! Знакомьтесь.
После взаимных приветствий и необходимых любезностей на несколько секунд наступила полнейшая тишина. Затем, по-деловому кашлянув, слово взяла Роза Наумовна. Она аккуратно достала из пакета рукопись и, положив её на стол прямо перед собой, перевела взгляд на Суконникова. Совсем непонятный у неё был взгляд: то ли с насмешкой, то ли с хитринкой; неясный, ничего не обещающий! В следующее мгновение Криницина заговорила:
– Рукопись мною прочитана. – При этом ребро её ладони опустилось на то, о чём шла речь. Взгляд, казалось, сделался по-матерински тёплым. По крайней мере Петру так показалось. – Что я могу сказать? Много чего! Только, во-первых, хотела бы спросить: для чего пишешь?
Суконников замялся. Отметил про себя, что Криницина, не церемонясь, назвала его на «ты».
Человек с широченной крестьянской душой, с богатейшей фантазией и обострённым впечатлением, он совсем не умел говорить! Вернее, озвучивать свои мысли. В разговоре с кем бы то ни было не всегда находил нужные, подходящие слова. Иногда старался просто перемолчать или ответить, высказаться как можно проще, по-крестьянски. Так ему было легче. А тут – сама Криницина!! И Петро пребывал в смятении. Много чего хотелось ей рассказать, но не мог просто физически. Во рту противно пересохло! Но нужно было отвечать. И, как всегда, ответ получился, как самому показалось, никудышним. Хотя и призвал на помощь всю выдержку, грацию, интеллигентность своей трепетавшей от волнения души.
– Просто так… пишу, – сказал Петро и, сам понимая, что ответ не особо вразумительный, добавил: – Чтоб дети и внуки знали о нашей жизни, чтоб… правду о ней знали…
Криницина слушала Петькин лепет и, казалось, не решалась продолжить разговор. Всё-таки, с минутку помолчав, Роза Наумовна заговорила снова:
– Ладно. Оставим причины и возьмёмся за суть. – Тонкие брови её резко взметнулись вверх, Суконников уловил тёплый участливый взгляд писательницы. – Скажу честно: мне симпатично то, о чём ты пишешь. Сама больше двух десятков лет прожила в деревне. Как давно это было! – Роза Наумовна мечтательно посмотрела куда-то в потолок. – А теперь, молодой человек, я даже не знаю, что там творится. О деревне писать немодно. Ну вот чувствую, что ты не врёшь. А это хорошо. Давно мне не было так интересно. Но…
Криницина внезапно замолчала. Похоже, в уме прикидывала, как бы поосторожнее, покорректнее объяснить начинающему автору о том, что последует за этим грозным «но».
Петро, видно, понял это. Эйфория по поводу первых слов Розы Наумовны мгновенно покинула сердце, мысли. И всё-таки, что бы сейчас ни сказала строгая писательница, он был готов ко всему. Поразительно, но вдруг захотелось говорить, рассуждать, вести любые дискуссии. «Всё равно уже к вечеру окажешься с лопатой на базах, – подумал Петька. – Так почему же сейчас я не могу поговорить с умными людьми? Могу. И будь что будет!»
Рыжиков участия в разговоре пока что не принимал. Молча уселся в кресле за рабочим столом и, вертя в руках авторучку, будто бы просматривал какие-то бумаги. И всё-таки Леонид Матвеевич не пропускал сути беседы. А стоило Кринициной взглянуть в его сторону, как тут же отрывал взор от бумажек на столе и приветливо ей улыбался. В ответ он видел точно такую же, только, может, чуть посдержаннее, улыбку. Со стороны было видно, что знакомы они не один день.
