– …Но, – после короткой паузы продолжила Роза Наумовна, – у меня немало замечаний! – Она развела в стороны сухонькими ручками. – Пока что по сути. Вот как-то у тебя всё безрадостно. Не просматривается стержня. Светлой идеи, что ли. Взял бы за основу любовь. Вечный сюжет! А уж на этом фоне твори что хочешь.
– Да какая идея, – обречённо махнул рукой Петька. И всё равно говорил взволнованно, вопреки своим стараниям, часто невпопад. – Не наученный я. Просто обидно стало за деревню. По телевизору в любой передаче поносят крестьян последними словами. Будто в деревнях остались одни лентяи да алкоголики. Вот и хотел доказать, что это не так. А идея? Идея есть! Только она не светлая, а… тёмная. Я и попытался о ней рассказать. Суть в том, чтобы уничтожить крестьян совсем. Как класс! Как негодный элемент! А ещё суть в том, что никто не хочет понимать, чем это чревато для нашей страны. Никто, абсолютно никто не хочет думать! Все ослепли и оглохли от радужного света рублей, долларов, евро. Что с нами будет? Вот моя идея… – Суконников умолк, сам ужасаясь тому, как много сказал. Ему даже показалось, что голова слегка втянулась в плечи от страха за это.
Роза Наумовна, сосредоточившись, искоса поглядывала на собеседника. Человек пожилой и опытный, она поняла, насколько тяжело дался Петьке предыдущий коротенький монолог. Да, он непрост – этот крестьянин. Чего стоит одна буква «н», которую ему пришлось вставлять в рукопись вручную! Нет, он поразительно ей нравился – деревенский, угловатый, искренний мужичок.
– Хм, – улыбнулась слегка, как бы пытаясь создать ещё более дружескую атмосферу. – Прав, ты, конечно. Но пойми: это литература. Здесь свои законы. Ты же не газетную статью пишешь, а художественное произведение. Поэтому и должен придерживаться этих законов. Читателю не нужна чистая правда. Ты должен увлечь его. Где-то подсунуть темку для размышлений: пусть додумывает сам. Где-то пофантазировать, чтобы произведение было загадочным и заманчивым. А иначе никого не заставишь читать твою правду. Так она и останется лежать в столе.
– Извините, сыт я по горло фантазиями. Конечно, спасибо за совет. Но мне эти фантазёры! Фильмы и книги об одном и том же. То Глухой! То Косой! Кто больше зарежет, застрелит, изнасилует! Таким искусством мы закладываем бомбы сами под себя. У нас культовый фильм о том, как парень из обреза убивает людей! Кто назвал его культовым? Мы с Вами! Я больше не знаю, к чему стремиться. Вот и вся идея, Роза Наумовна. По-моему, литература – это жизнь. Вот то, что увидел, то, что прожил, о том и пишу. Вы же сами сказали, чтоб интересно было читать?
Криницина совсем бесстрастна под Петькиным испытующим взглядом. Что это? Нет, в городе подобного не увидишь. Да ещё чтобы так смело разговаривали с ней? Нет, она давно такого не припоминала. Обычно заискивают. Рецензий им дай положительных! Всё вокруг лицемерием и ложью пропитают. А этот не боится. Рубит с плеча! Вот тебе и деревенщина-засельщина. Она, не думая, ответила:
– Да… – А потом уже стала добавлять: – Только, Петя, хорошо, оставим смысл, суть, как хочешь. Мне действительно было любопытно. А вот с языком и стилем как быть? Есть у тебя с этим проблемы. Небольшие, но всё же.
Только теперь Суконников вдруг испугался по-настоящему. Понял и ощутил то, как не хватает ему образования! Какой язык? Какой стиль? Петька писал о том, что чувствовал. Писал как мог. Писал на русском, понятном языке. А тут! И он предпочёл просто промолчать.
Роза Наумовна тоже взяла паузу. Но лишь минутную. Снова обдумывала, как бы не обидеть человека. «Щёлкнешь по носу – свернётся в улитку, перестанет писать. А талант, без сомнения, есть!» И невозможно было понять, догадалась ли Криницина о том, почему молчит собеседник или нет. Наконец пауза закончилась.
– Вот совсем немного, а всё-таки не смог ты найти нужные струнки, – продолжила писательница. – Чтобы легко читалось то, о чем пишешь. Смысл ладно. Тут уж кому нравится, а кому нет. Но вот как бы это сказать? Читабельность, что ли. Это быть должно. В иных местах просто путаешься в словах, будто в паутине. Голову сломаешь думать! Понимаешь, о чём я? Мысль должна скользить за словом.
– Ну да, ну да, – только и сумел ответить смутившийся до предела Суконников, лихорадочно припоминая некоторые фрагменты своего произведения.
