Почему так случилось? На этот вопрос никогда не найду я ответа. Да и надо ли его искать? В последнее время и так слишком много думаю о всякой чепухе. Тут ещё друг мой, Петро Суконников, в писатели заделался. Придёт к Нине Фоминичне за советом, как лучше написать ту или иную фразу, ну, и, конечно, после ко мне с беседами. А куда от него деваться? Друзья мы с детства и на всю жизнь! Так вот он ещё тот философ. Всё думает о чём-то, ищет, размышляет! Ему надо. Так жизнь сложилась. Сотни их теперь, тысячи, миллионы философов голоштанных. Вот пусть и думают, почему так вышло. А мне недосуг. Надо успеть просто пожить для себя, для семьи. Вот такой я гад, эгоист и пр. и пр. Да, ругайте, хоть казните, но, как говорится: что выродилось, то и есть.
Ещё поначалу, когда только-только налаживал работу своего хозяйства, вот тогда я стремился быть для всех добреньким и «пушистым»; тогда, можно сказать, горел огнём благотворительности. Не знаю, может, так пытался удушить в себе того холодного, расчётливого бизнесмена-дельца, в которого превратился? Может, и так. Но тогда я думал, что вернулся туда, откуда бежал много лет назад. Оказалось, жестоко ошибался!
Здесь, когда душили ужасами рынка колхоз, рушили новенький свинокомплекс и добротные здания ферм – здесь разрушили, пожалуй, самое важное: веру в человека как в такового. Кто разрушил? Сами. Как сами? А вот так. Своими руками… и мозгами! Теперь вся эта свора, пытающаяся перегрызть друг другу глотки, ещё ищет виноватого. Пытается списать все бесчинства, которые творила и творит, на того, кто выпустил из кувшина этого монстра, ужасного джина дикой свободы.
Обидно наблюдать, честное слово. Мои единоверцы, односельчане, прошли через алую кровь Гражданской войны, выстояли в лихолетье Великой Отечественной, полностью отстроили громаднейшую державу, а тут вдруг не смогли перенести всего каких-то несколько лет обыкновенной свободы.
Это похоже на историю с дедом Пронькой. Был у нас в Краюхе такой. Большущий, могучий дед. Он прошёл три войны. Имел Георгиевские кресты, ордена и медали. Ни единый штык, ни одна пуля даже ни разу не царапнули его крепкое жилистое тело. А умер оттого, что старуха случайно, по незнанию или уже от недогляда, накормила его пропавшим мясом. Царствие ему небесное!
Здесь, конечно, никто умирать не собирается. И слава богу! Храни Господь Краюху и её жителей долгие-долгие годы! Пусть и взгляды у них теперь совсем недобрые. И не поздороваются тут с вами лишний раз…
Злость, непонятная гиблая злость витает теперь над моей малой родиной. Злость на блеск, который каждый день льётся с экранов телевизоров; злость на нищету, которая заставляет безработных односельчан каждый прожитый час считать жалкие копейки; злость на ближнего и на дальнего; злость человека на себя самого за то, что угораздило просто родиться не в ту пору и не в том месте.
В этой нездоровой атмосфере и усох, сдулся энтузиазм. Прав оказался Петро Суконников, когда посмеивался над моими благими намерениями. Нет, совершенно никто здесь не верит в лучшее. И что – никогда не радуются? Радуются. Распирает их от счастья, когда, например, после пятидесяти лет каторжного труда удаётся купить сносный автомобиль или когда подросшие дети удачно устраиваются где-нибудь в большом городе. Но тут же тускнеет, блекнет эта радость, едва только издохнет в дальнем котухе паршивая овца. Потому что вся жизнь здесь держится на благополучии скотины.
Вот такие эффекты навеял ветер перемен на мою милую, малую родину. Всё это вижу каждый божий день, каждый час. И иногда становится жутковато. Нет у меня ответа на вопрос: почему так случилось?
Но пусть будет так, как будет. Судьба благосклонна ко мне. Я ещё при здоровье. Не беден. Плюс ко всему улыбнулось счастье повстречать прекраснейшую на свете женщину, мать моей ненаглядной Верочки. И к совершенным чудесам отношу тот странный сон, не менее странные поиски и встречу со старшей дочерью Валентиной. Так мне ли обижаться на жизнь? Конечно, нет!
Сейчас я стоял у края поля ржи. Машина чуть поодаль. Тёплый весенний ветерок приятно шевелил волосы, доносил запах влажной земли. Рядом Фокин-старший. Весь напружинен, сосредоточен. Не поймёт, зачем я его сюда вывез. А просто захотелось вот так вот, вдали от лишних глаз и длинных ушей, побеседовать с ним по поводу нашего отъезда.
– Что, Владимир Иванович, наскребём в этом году центнеров по тридать пять с этого польца? – заезжал я издалека.
– Будет, Палыч, как пить дать будет, – озабоченно разглядывая зелёные стебельки ржи, отвечал пожилой тракторист. – На День Победы вон какой дождик спустился! Ещё бы один, и уже дело.
– Интернет обещает.
– Ему как верить…
– А всё ж думаю, что будет. Ладно, сейчас другое на уме, – решался я на открытый разговор. – Помощь нужна.
Фокин перевёл взгляд с растений на мою смущённую физиономию. Как-то горьковато усмехнулся, покачал крупной головой:
– Ну, ты и сказанул: помощь. Ты же сам всё можешь.
Я смутился.
