Петро Суконников знал об этом давно. Ещё с тех пор, когда в детстве мальчишкой прятался от дождя под огромным, коряжистым дубом, в который из разверзшихся небес, словно раскалённой плетью, стеганула кривая молния. Будто мелкая сухая былинка раскололся тогда трёхсотлетний дуб надвое, вмиг схватилось алым огоньком самое его нутро! Чудом тогда остались живы Петька Бляха и двое его товарищей, вместе с которыми ходил на речку купаться, по дороге откуда и прихватил их сильнейший ливень. С тех самых пор понял Петька, что с природой шутить опасно. Иначе – смерть!
В это лето он, далеко уже не мальчишка, нервничал особенно. Дело в том, что лет пять-шесть назад перестал с лёгкостью и непринуждённостью переносить летний зной. То ли сказывался немалый стаж заядлого курильщика; то ли долгие годы работы на тракторе; то ли прибавлявшийся, хоть и понемногу, с возрастом избыточный вес? Скорее всего, всё вместе мешало Суконникову в жару чувствовать себя комфортно.
А тут не просто жара – пекло! Вот поэтому и нервничал, потому что нигде не мог найти спасения от раскалённого гиблого воздуха, от невидимого марева убийственного зноя.
Его ещё не просто так нужно было переносить, переживать, а надо ещё и работать. Не в прохладном офисе, а на улице, на потрескавшейся от солнца земле. Работать лишь для того, чтобы выжить!
Петро делал всё, что мог.
Через неделю после Троицы, наняв за умеренную плату трактор, Суконников в пойме у реки скосил лужок. Почти месяц, когда-никогда с Елизаветой, а всё больше один, возил домой стареньким «газоном» сухое душистое сено. Ездил рано утром да ещё разок под вечер, когда уже закатывалось за далёкий горизонт палящее солнце. Грузил небольшие стожки, которые перед этим дня четыре согребали они с Елизаветой вручную. А с кем же ещё работать? Сашок – тот всё в городе, по делам. Совсем его невесты замучили. А в деревне в такую пору помощника днём с огнём не сыщешь. Алкоголики вымерли или совесть пропили, а нормальные люди в заботах – каждый о своём. Страда! Не заготовишь сена – ложись помирай или сгребай манатки и беги в город – улицы за копейки подметать.
Петро Тимофеич не был готов ни к тому ни к другому. Поэтому молча, надрывая и без того надорванную спину, бросал тяжеленные навильники сена на кузов старенького «газона». Бросит раз пять-шесть – приставит лестницу, полезет, разложит. И так, пока машина не будет похожа на большущий стог!
Искусают в кровь Петькино тело вредные, надоедливые оводы и слепни; забьётся от жары и непосильной работы сердце человеческое; потянет дикой болью надорванный позвоночник: всё терпит Суконников! Только об одном молит Господа, чтобы дал ему сил перевезти домой сено. И так каждый раз, каждый год продолжается. Всё отчётливее, с каждым разом понятнее становится Петру Тимофеичу, что не может долго это длиться. Скоро конец!
Но и на этот раз пожалел Боженька своего раба: дал-таки терпения и здоровья для того, чтобы сумел он управиться с сенокосом. А что же будет дальше? А это только ему, Боженьке, известно.
Петру же после короткой передышки нужно собираться в лес по дрова. Четыре полных машины дров обязан привезти Суконников для того, чтобы не замёрзнуть лютой зимой. И это ещё так: хватит – не хватит! А чтоб для верности – нужно пять. И каждую нагрузи, разгрузи, а после распили, расколи. Каждую веточку, каждый сучочек ощупаешь дрожащей от усталости рукой!
В эти напряжённейшие от работы месяцы не мог Петро думать ни о чём постороннем. Поздними вечерами, будто человек-зомби, добирался до постели и, повалившись иногда на спину, а иногда ничком, засыпал замертво, давая долгожданный отдых измученному телу. И всё же днями, бросая ли на машину сено, распиливая ли на циркулярке дрова, ковыряя ли кучи навоза в коровнике, он упрямо и непрерывно думал о рукописи. И как ни странно, думы эти, казалось, помогали ему справляться с тупой каторжной работой. Во всяком случае, не так муторно было Петьке. Знал, что если сладит с непокорными предложениями и абзацами, научится умело поддерживать в письме свой, неповторимый стиль, – то многие люди узнают его горькую, выстраданную правду; узнают о том, что не в сельском хозяйстве нынче бьётся сердце Родины, а в нефтяных трубах да в богатых офисах; узнают о том, как мало осталось жителей в вымирающих, исчезающих деревнях. Кому ж они достанутся?!
Вот поэтому тщательно и обдумывал Суконников каждое слово, запятую и фразу. Обдумывал, прикидывал, в уме заново сочинял предложения и с нетерпением ждал, когда же будет возможность возобновить работу над рукописью.
Наконец-то, завершены все заготовки. Высится во дворе огромный скирд душистого сена. Под крышей сарая аккуратно выложены ровненькие поленницы дров. В закрома засыпаны скудные запасы зерна. (А с чего им быть богатыми, если всё лето смалило пекло, и урожаи зерновых совсем не удались.) Ну, вроде бы всё чин по чину.
Тут и дни сильно пошли на убыль.
Радость предвкушения того, что сможет он заняться любимым делом, всё сильнее и сильнее охватывала сущность Петра Тимофеевича Суконникова.
И настал тот счастливый момент!
