Снова надолго задумался и, незаметно для самого себя мысли вдруг стали отрывочно вспыхивать и угасать. Он медленно засыпал. Попытался сопротивляться, пару раз тряхнул головой, но как только становилась она неподвижной, тут же глаза неумолимо плотно слипались. Через некоторое время он мирно сопел во сне, прямо за столом, уткнувшись лицом в рукопись. Шёл уже третий час ночи.
С той поры почти каждый вечер, за редким исключением, уединялся Петро Тимофеич, чтобы настойчиво продолжить работу. Медленно и совсем неуверенно продвигалось у него дело. Некоторые отрывки произведения вообще ставили в тупик. А над некоторыми сомневался в том, нужны ли они? Уже к половине повести Петро стал приходить к убеждению, что легче было бы написать её заново, чем заниматься правкой.
Иногда до того путался в собственных умозаключениях, заблуждениях и сомнениях, что в сердцах, растрогавшись, не подходил к рукописи несколько вечеров. Не подходил-то не подходил, а мысли были всецело заняты начатым делом. Через некоторое время успокоившись, снова и снова садился за письменный стол.
Очень часто, работая, в короткие перекуры Петро вспоминал разговор с Кринициной, а особенно с Лёней Рыжиковым.
– Ну, вот видишь, – доверительно говорил тогда, слегка улыбаясь, зам. редактора, когда Роза Наумовна уже их покинула. – И я о том же. Как-то не очень складно с сюжетом. Ты там про убийство добавь, что ли. Лучше выйдет, захватывающе. Или бабу вплети. Сцены интимные – они, знаешь, как людишек будоражат! – Лёня заулыбался во весь рот и, наливая по стопочке коньяка, с неуёмной фантазией продолжал советовать: – Ну, опиши, какие у неё трусики кружевные; как плавно изгибается нежное упругое тело, когда она их снимает. В общем, хорошенько подумай. Смотрю, с описаниями у тебя порядок. Сможешь, если захочешь. Или знаешь что? – чокнувшись с Петром, Лёня выпил коньяк, закусил долькой лимона и, морщась, деловито подняв вверх указательный палец, протянул: – Э-э-э. Если надумал, чтоб всё всерьёз, чтоб не ты к издателям, а они к тебе в очередь стояли, тогда взахлёб ругай бывший режим. Последними словами поноси. Напиши, к примеру, как первый секретарь райкома да с председателем передового колхоза у себя в подвале резали бензопилой молоденьких доярок! А что они с ними перед этим делали? А-а-а. Правильно! И это в стране, в которой секса не было вообще!! Да не сентиментальничай, с выражениями не стесняйся: блевотину не называй рвотой, а сиськи – грудями! Пиши как есть. Культура тут ни при чём. Зрелище нужно, Петя, зрелище! Люди на таком состояния сделали. А ты о какой-то корове, о каких-то полях, бурьяном заросших…
Теперь, пыхтя сигареткой и вглядываясь в звёздное небо, Петро Суконников серьёзно обдумывал Лёнины слова. Ну не мог он, Петька, писать о таком! Во-первых, никогда не слышал, что было подобное. А во-вторых, надоели за двадцать последних лет фонтаны кровищи, спермы и человеческого мяса, которые летели с экрана телевизора, воспевались настоящими свободными писателями. Писать о таком – значило для него растоптать последнее, что осталось в его крестьянской широченной душе – совесть.
Вот о разграбленных фермах, о коровах – это да! Это видел своими глазами. Видел, как многие десятки, сотни стельных коров лежали в переполненных навозом транспортёрах и издыхали голодной смертью. Как убивали их тяжеленной кувалдой, разделывали на мясо, выбрасывая ещё живых, так и не успевших родиться телят собакам, которые разрывали их на куски. Как потом, весело смеясь, жарили мужики говядину и, закусывая ею вонючий самогон, пели разудалые песни. Это Петька видел! И не забудет никогда. Почему так делали люди? Сами они или заставил их кто? Или надоумил? Или вынудил? Вот до чего было ему интересно докопаться. Вот о чём хотел поведать потомкам. Чтобы никогда не повторилось подобное…
В сердцах Суконников бросал с крыльца окурок и тихо, на цыпочках, стараясь не разбудить Елизавету, прокравшись обратно в комнату, усаживался за рукопись. Снова твёрдым было его решение писать только о том, что видел и пережил. Пусть ждут проблемы с издателями, пусть будут морщиться и воротить нос от его повести сильно продвинутые читатели, пусть! Он всё равно верил, что, может, и не теперь, но когда-нибудь потом найдутся люди, которым будет интересно узнать о том, что же произошло на нашей родине несколько десятилетий назад.
Елизавете Суконниковой некогда было думать «про потом». Замечая, как муж отдаляется всё дальше и дальше, она, конечно, в душе переживала. Но постепенно, помаленьку переключилось всё женское материнское внимание на детей.
Оксана с Романом жили неплохо. Дочь недавно звонила, сказала радостную весть о том, что ждёт первенца.
Сашок – тот никак не определится. То одна ему нравится, то другая. Всё-таки нужно было просить Петра, чтобы по-мужски, по-отцовски поговорил с сыном. А ей не хотелось. Сам, что ли, не видит, что парень заблудиться может?!
