В Гражданскую войну на склонах Берёзового произошло крупное сражение. Рвавшиеся к большому городу белоказаки встретились с авангардным отрядом Первой конной армии Будённого. Целый день не умолкали пулёмёты на тачанках; тускло сверкали омытые кровью шашки; захлёбываясь, тонул в раскатистом «ура!» боевой клич казачьей лавы. К вечеру красная конница развеяла остатки белоказаков по степи. На склонах Берёзового остались лежать десятки убитых и раненых бородачей. Несколько недель в Краюху группами и одиночными приезжали подводы с окрестных хуторов и далёких станиц. Наслышанные о бое родственники отыскивали и забирали убитых, чтобы предать земле.
Много лет прошло с тех пор, но в иную весну лихо несущиеся по балкам и отрогам Берёзового талые воды настойчиво вымывали из глинистого грунта круч пожелтевшие от времени человеческие кости.
Петро не спеша подошёл к ерику. В этом месте он оказался довольно глубок. Крутой склон метров двадцать пять, а то и больше!
Наверху, где остановился Суконников, потягивал неприятный, холодный ветерок. Морскими волнами гулял вокруг Петьки безжизненный жёлто-серый стерник. А на дне ерика – тишина. Лишь ласковое весеннее солнце заглядывает каждый день в сокрытую крутыми склонами глубину. Согревает оно пропитанную талыми водами землю. Тянется из земли к свету и теплу молоденькая травка. Целые густые поляны её выпнулись по дну Берёзового. Тут и нашлась Петькина скотина.
Сосчитал хозяин. Три коровы, два бычка и тёлочка. «Все на месте, – думает, глядя свысока. – Пасутся, не поднимая голов! Вот и чудненько. Перезимовали».
Следующую неделю прожил Петро Суконников относительно спокойно. Была она как две капли воды похожа на неделю предыдущую или на ту, которую скоротал Петро Тимофеич с месяц или с год назад. Дни, а вместе с ними недели, месяцы и годы мелькали серой, безрадостной чередой. Почти бесполезный адский труд, беспрерывное повышение цен, ставшие обыденностью несправедливость и наглость – всё это тяжёлым камнем давило на широченную крестьянскую душу Суконникова. И она будто стала уменьшаться, непомерно съёживаться под тяжким, непосильным гнётом.
Всё чаще Петро необоснованно грубил супруге. Ни с того ни с сего яростно покрикивал на ничего не понимающую скотину. Но самое страшное было в том, что после осознавал неправоту. Втайне переживал сам за себя. Пытался остаться тем, кем был. Но снова шло время. Опять всё повторялось. И опять повторялась боль за осознание того, как что-то безвозвратно уходит, навсегда покидает непростую человеческую суть Петькину. И становится она всё более понятной, простой.
Гадает про себя Суконников: то ли это возраст терзает, то ли жизнь безрадостная? В отчаянии махнув рукой, решает: «Видно, и то и другое!»
Серым жаворонком упорхнула над степью ещё одна неделька. В четверг докатился до краюхинских охотников слушок о том, что назавтра в райцентре будут выдавать путёвки-разрешения на отстрел селезней.
Прознал об этом и Петро Суконников.
Тем же вечером, выиграв словесную дуэль у собственной супруги, получил он от неё необходимые для покупки документа средства. Приходил ко мне договариваться насчёт поездки в райцентр. Ещё позже Петро бережно достал из сейфа свою старенькую «тулку». С трепетным волнением разложил грозное оружие. Тщательно почистив каждую детальку, смазал специальным маслом, снова сложил. Заглянул в прошомполированные, блестящие стволы. Много лет ружью, ещё Петькин батяня промышлял с ним хитрющих степных лисиц да крепких на ноги русаков, а выглядит как новенькое!
«Штучная сборка! Да в хороших руках, – не удержался от комплимента самому себе Суконников. – Ещё и внукам послужит». Тщательно протерев и без того блестевшую, исполненную «под серебро» инкрустацию «тулки» промасленной тряпицей, Петро аккуратно поставил оружие в сейф. Закрыв на ключ, поковылял спать, заранее зная о том, что сон теперь налетит не вдруг.
Проснувшись ещё затемно, Петька, накинув прямо на голое тело фуфайку и штаны, проведал в сараях супоросных свиноматок. Те мирно сопели во сне, ни о чём таком, что предполагал хозяин, даже не помышляли.
Вернувшись в дом, взглянул на будильник. 5.30 утра. Ложиться в постель было уже не к чему. Всё равно не уснуть, а просто так валяться он непривыкший.
С полчаса просидел на кухне сиднем, глядя, как под натиском рассвета постепенно светлеет прямоугольник окна. Всё время думал о детях. Да и о ком и о чём ещё оставалось думать? О себе? Нет, о себе поздно! Думал о том, что готов на всё, даже на смерть, только бы дети не пережили того, что пережил он сам. Только бы не хлебнули горбатых перестроек, переделов, перекроек и приватизаций! Всего того, что так безалаберно и расчётливо погубило в нём жизнерадостного человека; что заставляло и заставляет долгие годы бороться лишь за выживание, за то, чтобы нормально поесть, прилично одеться. Да и одеваться прилично теперь уже не к чему, не для кого.
