– Погоди-погоди, не буянь, – в свою очередь повышая голос, парировал Фёдор Иванович. – Я тут при чём? – он говорил это уже в двадцатый, а может, в сороковой раз за утро.
– Да при том! – не унимался Петро. – Не мог вступиться. Не мог давнишних охотников на собрание пригласить: посоветоваться, поговорить о том, как и что лучше сделать, чтобы всем хорошо было. Вот это так общество – охотников и рыболовов! Тысяче человек, тысяче мужиков в лицо харкнули. Куда теперь идти?! Хоть выбрось ружьишко, хоть выбрось!.. Сам-то ты своё небось начистил? Приедут дружки на джипах – и вперёд! Вся степь, все поймы речек теперь ваши. Хозяева – такие, разэтакие… – Суконников говорил хоть и с нескрываемой яростью, но негромко. Однако почти все находившиеся в коридорчике учреждения люди прекрасно слышали его. Бывалые охотники поддерживали кто взглядом, кто нужным, крепеньким словцом. Молодые в душе восхищались безрассудной смелости Тимофеича. С председателем общества так разговаривать мог далеко не каждый, ведь у него везде связи, «всё схвачено».
А Васько уже понял, что разводить с Суконниковым полемику – дело бессмысленное. Скрипя зубами от злости, лишь сказал:
– Не твоё это дело: чистил я ружьё или нет. А что до тысячи мужиков, так это пыль. У нас тысячи заводов и фабрик закрыли, тысячи, миллионы мужиков разогнали по улицам да подворотням, а он – тысяче человек, тысяче человек! – Фёдор Иванович спародировал тон и интонацию возбудившегося оппонента. И уже нормальным, своим голосом добавил: – Маша, быстрее пиши этому умнику путёвку! Пусть катится ко всем чертям. Правдолюбы хреновы… – Васько демонстративно повернулся спиной. В это время Мария Сергеевна уже подавала Суконникову документы с дежурными словами:
– Счастливой охоты. Ни пуха ни пера!
Петро, принимая бумаги, хотел разразиться матом, но вовремя опомнился – при чём тут женщина? – и лишь что-то буркнув себе под нос, быстро пошагал прочь. И казалось ему, что шёл бы он сейчас прочь не только от общества охотников и рыболовов, а от всего человеческого, хитрого и злого общества. А ещё казалось, что положил он только что в карман не долгожданный, многие годы получаемый с самыми положительными эмоциями документ, а скудную унизительную подачку. Словно кто-то невидимый тем самым сказал ему: «На, Петя, косточку – только потише лай».
Вечером, управив скотину, Петро Тимофеич Суконников долго не заходил в хату. Молча стоял на заднем дворе и с безысходностью, грустью смотрел в тускнеющую на ночь степь. Смотрел в ту сторону, где находились Сёмкинский и Гусиный пруды, где кишела стаями селезней пойма реки. Не ходить ему больше там с ружьецом в руках, не стрелять дичи. Чужаки теперь будут варить шулюмы у костра да попивать дорогую водочку!
Смурный, словно грозовая туча, ложился Петро спать. Когда сон уже стал вконец одолевать, вдруг вспомнил услышанные в районе гневные слова одного отчаянного охотника: «Братцы, честно вам говорю, что купил две пачки ракетниц. Как сушь начнётся – тогда поговорим! Раз не нам, то пусть и не им…»
Даже у сонного у Суконникова накрепко сжались в кулаки огрубелые, натруженные работой ладони.
Через месяц надумали Петро и Елизавета сдать бычка. Держали бы ещё, но в один из вечеров, едва уставшие за день, сели поужинать, как услышали на хозяйственном дворе страшный грохот. Чертыхнувшись, хозяин нехотя вылез из-за стола, поковылял на улицу.
Там переполох! В темноте громко кукарекал упавший с насеста петух, сонным кудахтаньем вторили ему куры; затихало секундами ранее истошное утиное кряканье; у база, где на цепных привязях стояли два бычка, слышалось тяжёлое прерывистое сопение.
Петро включил фонарь и обомлел.
Серый, полуторагодовалый бычок, гремя куском оборванной цепи, кружил вокруг пятнистого своего соседа и пытался на него запрыгнуть. Уже разнёс он угол навеса над яслями, и теперь шиферные обломки противно хрустели под тяжёлыми копытами животного, превращаясь в мелкую крошку. Сильно накренился столбик, за который привязывалась цепь.
В это время, озабоченная, вышла к Петру Елизавета.
– Чего тут сотворилось? – вопрошала на ходу.
– Богатство бьёт по мусалам, – зло выдавил он сквозь зубы. – Давай утихомиривать.
Вместе добрых минут сорок наводили порядок.
Петро, изловчившись, поймал болтавшийся на шее бычка обрывок цепи, «восьмёркой» проволокой прикрутил к другому дубовому столбу.
– Голодный до утра будет стоять, – пожалела супруга.
– Я б за такое суток на трое его тут оставил. Пусть подумает. Одна беда – думать нечем. Завтра починю цепь, привяжу на место.
После ремонтировали навес, перекапывали ямку под поваленный столбик, иначе наутро не будет прохода коровам. Намаялись досыта. Мало дня, прихватили ночи. Когда возвращались в дом, Петро решительно поставил супругу перед фактом:
– Как хочешь, а надо сдавать! Второй раз погром устраивает. Разнесёт базы, такой-разэтакий!
– Надо, так сдавай, – глубоко вздохнула выбившаяся из сил Елизавета. Спать на сегодня ей оставалось совсем мало. Скоро уже вставать, доить коров перед выгоном.
