Погожим майским вечером садились мы с Зоей в мою – нет, теперь уже, наверное, нашу – бежевую «семёрку». Нетерпение остаться наедине светилось в наших счастливых глазах. Впереди – целая ночь!
Нина Фоминична с порога помахала рукой, другой утирая выступившие слёзы. Впервые за много лет она оставалась совершенно одна.
Зоя, заметив, что мама плачет, пришла в смятение. Чуть было не выпрыгнула из машины! Но, уже трогаясь, я взял свободной рукой её мягкую тёплую ладонь и, нежно прижав, твёрдо сказал:
– Не волнуйся, милая, мы обязательно заберём её к себе. Дай только время.
Зоя с благодарностью посмотрела мне в лицо и ещё раз на прощание махнула маме.
В действительности семья Суконниковых – это империя. И не только Суконниковых, а любая другая семья – маленькая модель отдельного государства. По крайней мере, так считал Петро. Может, книжек в юности начитался? А может, прищемила жизнь хвоста, оттого и воображение стало ярче? Так или иначе, а всё ж досужий Петро Тимофеич на различного рода размышления да фантазии. Любит проводить аналогии и мечтать до неприличности.
Ну вот, хотя бы о семье…
Себя он иногда мнит императором. А что? Всё по-настоящему! Есть государство – должны быть и правители.
Придворных, конечно же, нет. Хотя как сказать. Допустим, прибежала к императрице – Елизавете, значит, – в гости соседка Евдошка, да и шепнула ей на ухо о том, что накануне заглядывался её дражайший супруг на красивую распутницу Олюху Симеренкову. Олюха хоть и лёгкого поведения бабёнка, но за собой следит чётко! Идёт: одной ногой пишет, а другой зачёркивает. Кобылица степная, необъезженная!
И всё: императрица моментально надувается, словно сыч. Ну чем не придворные интриги?! Чем не происки свиты?
А заведись у высшей особы привилегированная фаворитка! То есть подруга разлюбезнейшая, вечно добра желающая. Это как пить дать жди междоусобной распри. Тут никакая лояльность толерантность не спасут. Нужны решимость и непоколебимость защитить интересы государства.
Словом, много их, проблем, что у громадной империи, что у маленькой обыкновенной семьи. И все требуют разрешения.
Совсем нелегко, когда ты император и подданный – всё в одном лице. А ещё же есть принц с принцессой! Ну и, конечно же, как камень на душе, дырявый, вечно трещащий по швам бюджет!
Вот и скажите, как обо всём этом не думать? Как головы не ломать? Дай небольшую слабинку – и рухнет любая, даже самая нерушимая, империя, не то что обыкновенная деревенская семья. Вон сколько их прахом оборотилось: Вавилонская, Римская, Российская и даже Советская.
И тут понимает Петро Тимофеич, что перехватил с воображением. Но в душе не хочет мириться с таким положением дел. Считает, что хоть и мельчайшая он на земле кроха, но мечтать о великом ему совсем даже нисколько не возбраняется. Тем более уверен, что это ещё и полезно. Иначе совсем свихнёшься. Оно-то и так риск есть. Но так веселее, красивее! Пусть никто не надеется, что он просто, по-инерции, будет спать и работать, да передачки тупые перед сном по телевизору отсматривать. Не было и не будет такого! Уверен Петька, что хоть с риском для здоровья, но мечтать просто обязан! Потому что для кое-чего другого это очень даже полезно.
С другой стороны, до слёз Суконникову обидно за такие рассуждения да понимания. Ведь из-за них словно на две части разделена, раскроена его бренная суть. Будто два разных человека всё время пытаются уживаться в одном Петьке. Эх, до чего ж трудно им! Бывает, один вскипятится, взъерепенится да как гаркнет: «А ну-кась, шабаш, хватит мечтаний непутёвых! Всё одно загнешься, как старый кобель под плетнём. Работал бы уже да дожидался покорно!» А другой всё время горазд потихонечку нашёптывать: «Не дрейфь, Петрушка. Всё наладится. Ты ещё нестар. Так и мечтай, бери выше земли! Не будешь мне верить – тогда труп ты ходячий, а и больше никто!» И снова тот, первый, встрянет так встрянет: «Кого ты слушаешь?! Вот прихватит спину, тогда хоть удавись! Жена с таким огромным хозяйством не справится. До пенсии ещё далеко обоим. Чем будешь жить-мочь на свете?! Детишкам стыдно будет в глаза заглянуть. Ведь их ещё учить да учить. А женить?! А с жильём помочь?!» Но тут второй мигом поддержит: «Ну, ну! Ты только его послушайся – не надо ждать, пока спину прихватит. Бери удавку и в базы – на переруб! Ох и загляденье из тебя получится! Держись, собачий сын, не сдавайся!..»
Вот так внимает Петро Тимофеич самому себе и не может определиться: к какому ж бережку пристать? Каменисты они и круты оба для простецкого, русского мужика. Оттого до нескромности обидно ему иногда за то, что Господь лишней извилиной в голове наделил. Работал бы уже да дожидался покорно!
