Вот и Суконниковы, кушая разваренную, горяченькую картошку, вприкуску с огурчиками, между делом разговаривали обо всём понемножку. Само собой, естественно, что главное событие дня прошедшего не было обделено вниманием обоих супругов.
Елизавета первая, решив не нагнетать обстановку, как бы невзначай, спросила:
– Петь, что это было?
Супруг, очищая от кожуры картофелину, лишь слегка задумавшись, ответил:
– Да так. Что-то совсем расклеиваться стал. Веришь, до того всё обрыдло – сил никаких! – Он знал, что имела в виду Елизавета, задавая вопрос. Конечно, теперь козыри в её руках. Лентяй! День пролежал! И так далее…
И всё же Петро отвечал жене уверенно, спокойно, ни на секунду не чувствуя себя виноватым. Конечно, можно было бы сейчас же прицыкнуть, нагрубить, тем самым дав понять, насколько не хочется касаться обсуждения собственного поведения. Но Петру с некоторых пор стало казаться, что сам он не вполне понимает, даже иногда не совсем оправдывает свои же действия, а после сегодняшнего случая и вовсе пришёл к выводу, что окончательно заблудился. Словно какой-то непреодолимый тупик вмиг возник перед ним, перед всем его жалким никчёмным существованием. Не в силах больше думать о чём-либо, но желая выговориться, Суконников, макая очищенную картофелину в тарелку с растопленным маслом, нехотя продолжил разговор:
– Знаешь, Лиз, наверное, просто устал.
– Рано, Петя, рано. Дети у нас…
– Знаю, что рано, но не могу. Искорка какая-то кончилась. Столько лет в три шкуры тянуться! А ведь края не видно, и не предвидится.
– Это точно, – поддержала мужа Елизавета. – Ты держись, крепись. Вот детишек выучим и будем отдыхать. Я стану носки внукам вязать, а ты рыбалкой займёшься.
– Ну, это как Бог даст. Нервы-то, вишь, совсем никудышные стали.
– А чего ты, родной, разнервничался? Всё ж как надо, всё как всегда.
– Да. Только чувствую я, что так не надо и не всегда так было. Чтобы мне желторотый сопляк указывал, по какой земле можно ходить, а по какой нельзя! Когда такое было?! Я эти поля потом своим поливал, а теперь они вдруг стали чужими… «Холдинг» этот: начал деятельность в 2000 году, а официально зарегистрировался в 2004‑м. Четыре года ни в Пенсионный фонд, ни в налоговую – ни копейки! Зарплату рабочим по сей день с задержкой на три-четыре месяца отдают. Хотя есть закон…
– Стой, стой! – перебила мужа Елизавета. – Зачем тебе думать за эти поля, «Агро-Холдинги» всякие? Мы поманеньку хозяйствуем и хозяйствуем. Не голые, чай, не босые. Больше поработаем – больше получим.
– Ну да, получишь ты, – распалившись, продолжал Петро. – На наших горбах только спекулянты жируют. Замучаешься за год скотине под хвосты заглядывать, а они приехали, забрали за бесценок да продали втридорога. Тебе и мне навоз остаётся да боль в спине. А что? Его навозу взять негде!!
– Пе-е-еть, не мы это придумали, не нам что-то менять. Наше дело правое – пахать, пахать и пахать! Это и есть рынок!
– Да в гробу я видел такой рынок!
– Ага. Ты его ли увидишь? А он тебя уж точно!
– Лиз, понимаешь, несогласен я более с такой обстановкой!
– Понимаю. Тогда давай продавать хозяйство, хату и махнём в город.
– А там где станем жить?
– Квартирку однокомнатную купим или домик какой, в частном секторе.
– Ага. На какие шиши? Здесь ты всё за копейки отдашь, а там цены на жильё: ого-го! Не нужен мне город и задаром. Я здесь родился, вырос. Здесь мне каждый кустик в степи дорог! Здесь хочу жить по-человечески!
– Тогда, товарищ Петерс, – видя, как серьёзно разгорячился муж, решила перевести всё в шутку Елизавета, – вам и карты в руки. Только не ищите то, чего вы ищете. Здесь его нет! Наверное, теперь не скоро будет.
– Понимаю это всё яснее, – успокаиваясь и откусывая огурчик, отвечал Петро. – Потому нервничаю. А люблю тебя долгие годы за то, что когда нужно, умеешь пошутить. Хотя всё, о чём мы тут говорили, – далеко не шуточки, далеко…
Елизавета, заметив, что муж всё ещё нервничает, решила про себя, что нужно сменить тему. Но как это сделать? Как заставить человека, стоящего у края пропасти, залюбоваться незабудками?! Неглупая женщина, много раз сама, казалось, вот-вот лишается всяких сил и терпения смотреть на то, что творится вокруг. Но в последний момент всегда срабатывало чувство самосохранения. Она знала, что теперь можно было лечь посреди Краюхи и умереть от голода, холода. А мимо с улыбочкой будут проходить добропорядочные односельчане, но никому, ни одной живой душе в голову не придёт спасти человека. Потому что слишком жалкое теперь звание – человек. И Елизавета поняла это. Глубокое осознание подобного заставило её бороться за жизнь, пусть не за прекрасную, но жизнь; заставило сопротивляться всяким ненужным мыслям и всегда помнить о детях. Она мать! Она их надежда и опора! Ну, есть, конечно, отец. Её муж Петро. Вот так головоломку задал он сегодня. Но, кажется, всё позади. Теперь нужно незаметно, аккуратно перевести разговор в другое, тихое русло.
– Это как посмотреть, – искренне улыбнувшись, проговорила Елизавета.
