Сам не до конца понимая, какой выкрутас сейчас делает, поднялся Суконников с крылечка и, развернувшись, пошагал в дом.
Елизавета на кухне перемывала сепаратор. Через висевшие вместо дверей занавески заметила, будто муж прошёл в комнату. Или показалось ей? Решила поуправиться с делами, проверить. Домыла сепаратор, начистила картошки, поставила варить щи. С озабоченным видом вошла в зал. Никого. Пошла дальше…
…Петро лежал в спальной, укрывшись одеялом. У кровати разбросана снятая одежда. Неестественно спокойный, отрешённый взгляд направлен в кипенно-белый потолок.
Елизавета увидела всё это и, не сразу поняв, в чём дело, участливо спросила:
– Заболел, Петь?
– Ага, – растроганно ответил супруг. – Давно болею. Ты что, не замечала? Болезнь гораздо опаснее, чем какой-то там грипп или ангина!
– О господи! – всё ещё оставаясь в неведении, размашисто перекрестилась Елизавета.
– Да нет. Не то ты подумала, – совершенно спокойно продолжал Петро. – Меня танком не задавишь! Только вот дух кончился. Опускаются руки, мамань. – Последнее слово проговорил он особенно ласково. Будто обращался вовсе не к жене, а к настоящей, родной матери, которая померла очень рано, когда Петька был совсем юным пацаном.
Елизавета же приняла тон мужа на свой счёт. Наконец-то сообразила, что происходит. Брови её хмурились всё сильнее и сильнее. Немного раздумывала, как повести себя в подобной ситуации. Конечно, было искренне жаль мужа. Но с другой стороны, кто в такое время лежит на кровати?! В деревне нынче день год кормит!! Порешив проявить твёрдость, жёстко заговорила:
– Ты, Петя, думаешь, у меня руки торчком? Давно всё из них валится. Давай и я лягу рядом с тобой. Вот хозяева-то получатся! Ночь провалялись в постели да и в день. Скотина что о нас подумает? Ладно уж люди обсудят, это точно. А вот животные вовсе не поймут, если их голодными оставим… Да и детишки у нас…
– Можешь говорить всё, что захочешь. Всё равно не поднимусь. Надоело! – недослушав супругу, отрешённо произнёс Суконников.
Елизавета, уловив в тоне мужа знакомые стальные нотки, вдруг отчётливо поняла, что он не шутит. Будучи неглупой женщиной, предпочла молча покинуть спальную. Про себя с досадой подумала: «Вот блажь налетела на мужиков. Сосед-дружок всю зиму провалялся в койке, и этот туда же! Ему, видите ли, надоело! Ну прямо как детвора какая. Хорошо: пусть полежит, авось одумается. Дядя чужой не придёт за него ишачить».
До самого полудня спал Петро Тимофеич Суконников, словно невинный младенец. Безмятежно снились ему обыкновенные, счастливые, спокойные сны. Сам он, проснувшись, даже не совсем поверил в то, что нужно думать о каких-то пчёлах, скотине и огороде. Вернее, не желал в это верить, а подумать всё же пришлось. Пришлось, потому что это была его жизнь. И никуда от неё деться невозможно. Будто кто-то невидимый стоял у изголовья мягкой кровати и настойчиво шептал: «Вставай, вставай, никчёмный человечишко! Ещё слабы и немощны дети твои в жестоком, полном скверны мире, а ты уже развалился, как старый тюфяк на свалке. Вставай!!»
Петро не понарошку, а на самом деле слышал эти гневные слова. Но решил повредничать. Ну, хотя бы до вечера!
Вечером, едва на улице громко замычала и заблеяла возвращающаяся с пастбища скотина, резко поднялся с кровати. Оценив своё поведение как нервный срыв, скоро оделся и вышел во двор. Настроение приподнятое. Было даже интересно подумать о том, что целый день проведён впустую.
Суконников огляделся вокруг. Всё на месте. «Газончик» – старая рухлядь, сараи, воткнутая в землю на недоделанном огороде лопата. Всё, как и было: ничего не сбежало!
А в раскрытые ворота двора уже входили напасшиеся бокатые коровы, следом овцы. Приученная скотина разбредалась по базам. Последней во двор вошла Елизавета в синем халатике, косынке, с палочкой в руке. Войдя, закрыла за собой ворота.
Увидев её, Петро невесело подумал, что сейчас начнётся нытьё и прочее, прочее, но, к счастью, ошибся. Вместе они доуправили хозяйство. Правда, всё время работали молча. Молча зашли в хату. Петру даже вспомнился старый анекдот про сломанный телевизор: «… изображение есть, а звука нет».
На кухне атмосфера между супругами постепенно разряжалась. Оба как чувствовали, так и понимали то, что никто её специально не накалял. Ну получилось и получилось. Всё, проехали! Ведь двадцать лет совместной жизни уже позади. Мало ли чего было за долгие годы!
Елизавета наварила картошки в мундире. Поставила на стол чашку с маринованными огурчиками. Сели ужинать.
Вообще-то в любой семье за ужином, равно как и за обедом, можно услышать очень многое. Спокойнее всего, пожалуй, за завтраком. Всё-таки только после сна, да и день впереди у каждого. А вот обед и ужин – это сплошной поток информации: «перемывание костей», «разбор учений» и прочее, прочее. Необязательно, чтобы всё в этом бурлящем потоке было подчинено логике. Иногда между членами семьи возникают разговоры на самые, казалось бы, ничего не значащие, не столь важные темы. Но, как правило, непременно речи сводятся к насущным, жизненным проблемам.
