– И то верно, – смиренно согласился Петро. – Сильно глубоко задумываться нельзя, иначе крах. Мне б, дураку, «газончик» сегодня исправить, а я высшей математикой занялся. Не голодаем, и то хорошо. Вон телевизор глянешь: сколько же народу хуже нас живёт!
– Это точно, – теперь поддержала Елизавета, разливая по бокалам свеженький ароматный чай. – А сколько народу не знает о том, что под носом творится?! Многие думают: если деревня, значит, одни алкоголики и тунеядцы. Не хотим мы работать, оказывается! – И глаза её озорно прищурились.
– Да, точно, – поняв шутку жены, в свою очередь закивал головой Петро. – Ещё как не хотим! Целыми днями в тёплой постели валяемся.
После этих слов Суконниковы, многозначительно переглянувшись, улыбнулись друг другу и стали медленно попивать горячий чай.
Поговорив за ужином с женой, Петро несколько облегчил пудовой гирей висевший на душе груз. Наверное, так и должно было быть. Всегда рядом нужен кто-то, кому можно рассказать о том, что тебя мучает.
Нынешним вечером, ложась в постель, Петро Тимофеич строил грандиознейшие планы на день грядущий. Мыслить было легко и просто от осознания того, что ещё кому-то нужны его стремления, небезразличны и важны надрывные судорожные потуги наладить достойную жизнь.
Он слышал, как Елизавета, раздевшись, забралась под одеяло. Петро повернулся к ней. Рука медленно проникла под мягкую женскую сорочку. Пусть не было в этом никакой романтики, пусть! Зато хорошо чувствовал он, ощущал, как совсем рядом, под широченной его ладонью, бьётся сердце, которое любит и понимает. И уже неважно, что думает собственный ум, о чём глухо стучит сердце собственное. Гораздо важнее знать то, что есть на земле ещё одно такое же – заботливое и родное.
А после Суконников лежал, слушал, как, засыпая, дышит любимая женщина. Не было для него в тот момент ничего приятнее на свете, чем это размеренное, счастливое сопение. И под его звук уже не таким страшным казался Петьке рынок, не такой безнадёжной и пропащей представлялась собственная жизнь.
Истекала короткая майская ночь.
Молодой серый рассвет неумолимо гнал от постепенно пробуждающейся земли слабосопротивляющуюся редевшую темноту. Среди подобного удивительного сражения ночи и утра, в разгар чудесного, необъяснимого таинства природы, неподалеку от моего дома, в густой чаще терновника грянула сладкоголосая соловьиная трель!
Мы с Зоей лежали на кровати и через открытую форточку слушали восхитительную любовную песнь серой птахи. Сколько же энергии чувствовалось в ней! Сколько же фантазии! Казалось, сама Любовь вложила ведомые только ей одной ноты в маленький золотоголосый клювик соловья.
Думать ни о чём не хотелось. Хотелось лежать рядом с любимой и слушать, слушать, слушать.
Несмотря на ранний утренний час, мы ещё не смыкали глаз. Позади была одна из самых лучших ночей в моей исковерканной непутёвой жизни. В эту ночь мы любили друг друга как могли. Без всяких мыслей и разговоров, просто и страстно. Теперь единственным желанием было вот так вот, лёжа в объятиях и слушая неподражаемый любовный гимн соловья, медленно уснуть. Но именно теперь же пришло другое, не менее важное желание. Я вдруг почувствовал, что ещё чуть-чуть – и не смогу рассказать Зое всей горькой правды о себе. А так как намеревался выполнить это обязательно, то нужно с чего-то начинать, иначе могло быть поздно. Потому что уже ощутил, как что-то внутри стало неимоверно сопротивляться и сомневаться: «А стоит ли?» Но, отметая прочь сомнения, твёрдо решился и прошептал:
– Зой, спишь?
– Нет, – тут же услышал в ответ её тихий, спокойный шёпот.
– Зой, а Зой…
– Па-а-ш, давай полежим, молча. Знаешь, совершенно не хочется разговаривать.
– Понимаю… но есть одна важная… э… информация. Это то, что не могу не рассказать тебе. Так что давай договоримся: ты лежишь и слушаешь, а я говорю. Хорошо?
– Ну выкладывай свою важную… э… информацию, – слегка иронизируя интонацией, согласилась Зоя.
Я, мысленно собравшись и пожелав себе удачи, не торопясь начал исповедь. Нетвёрдый голос от волнения слегка дрожал. Не мудрено. Впервые за долгие годы решился рассказать о том, что так мучило и будто бы грызло изнутри мою неспокойную мятежную душу. В течение долгих лет только иногда забывался, мирился с собой, а остальное время какое-то непонятное, безжалостное чувство терзало меня. И вот теперь я говорил, говорил. И с каждым словом это чувство улетучивалось, словно огромный чёрный джинн из неосторожно раскрытого кувшина.
Зоя слушала и слушала. Если бы я в тот момент мог что-нибудь замечать, то наверняка заметил бы, как постепенно исчез из глаз любимой спокойный, сладостный дрём. Она молча, настороженно воспринимала мою речь и пыталась осознать услышанное. Если бы мог я замечать, то наверняка заметил бы, что это не всегда легко ей удаётся. Но я ничего теперь не мог. Лишь одна была в тот момент цель – избавиться от прошлого!
И вот о чем я рассказывал…
…Именно в армии произошло со мной самое первое своего рода перевоплощение.
