Едва районный автобус остановился у ворот призывного пункта в огромном городе, как тут же мы – деревенские парняги – стали волноваться и робеть. Было отчего! В последующие дня три все мои прежние устои, взгляды и мироощущения рухнули, как карточный домик от мощного ветра. Я бы даже выразился ещё грубее: полетели коту под хвост!
Мир закрутился в глазах. Закрутился и взвыл: тысячами полупьяных молодых глоток, орущих невпопад бравую военную песню; дикими, порой совершенно нелогичными, бессмысленными приказаниями и командами; грубым, нечеловеческим общением между равными, себе подобными – между людьми!
Вначале не хотел, отказывался понимать, что это не дурной сон, что так есть на самом деле. Но очень скоро абсолютно всё, что окружало, вдруг сообразило, как слаба и немощна перед ним моя сущность. И всё мгновенно перешло в атаку! Только когда я почувствовал, что невозможно молчать, когда тебя бьют, что не нужно опускать голову в ответ на хамство, что следует грубостью отвечать на грубость, только когда это всерьёз почувствовал – я восстал! Против себя, против людей, против всего. Величайшая ненависть зародилась в раненой душе моей. Конечно, с годами она притупилась. Но даже теперь, только вспоминая те далёкие ужасные дни, я всё ещё дрожу от негодования.
Многие люди вперед, многие после прошли этим нелёгким путём. Прошли, чтобы потом гордо назвать его школой жизни! Что ж, это их право. До сих пор теряюсь в выборе подходящего словосочетания, пытаясь дать определение столь вопиющему надругательству человека над человеком.
И всё же пришлось через это пройти… Попав в стаю хищников, я стал одним из них. Вынужден был стать и стал. Причём не самым безобидным.
Служить пришлось в самом центре Европы, вблизи города Магдебурга. Наша небольшая часть обслуживала местный полигон. Мы чинили разбитые, устанавливали новые мишени для стрельб, поправляли ориентиры, копали окопы, ходили в караулы, наряды, нещадно дрались, ели синюшную перловку и мечтали о дембеле!
В роте, из восьмидесяти человек было всего двое русских – я и Антоша Фигурских. Правда, через полгода службы пришли к нам из учебки молодые сержантики. Среди них оказалось ещё трое славян. Но это потом, да и держались они особнячком. А с самого начала пришлось нам с Антохой прочувствовать «теплоту» взаимоотношений с представителями всех пятнадцати братских республик. Не раз вставали мы спиной к спине, чтобы выстоять против превосходящего численностью вдвое, а то и втрое соперника. Выстаивали и побеждали! Через боль, через синяки, в кровь разбитые носы укреплялось в нас чувство собственного достоинства, росло уважение в глазах сослуживцев.
Но, как бы мы ни сблизились, как бы ни сдружились, ни срослись в нещадной борьбе за выживание, а всё равно чувствовалось, какие мы с Фигурских разные. Всегда после драки и всяких там разборок испытывал я ощущение того, что так не может, не должно быть! Нельзя с помощью силы решать любые, даже самые глобальные, вопросы. Считал это великой несправедливостью, пусть хотя бы мы были тысячу раз правы.
Антоша так не думал. Он только внешностью был сильно на меня похож. (Или я на него.) И всё же при одинаковом возрасте черты его лица были несколько резче, суровее. Это позволяло полагать, что он старше. Так вот, и в поступках Антон выделялся той суровостью и той резкостью, отпечатанными на его лице. Никогда ни о чём не сожалел он, ни в чём не сомневался! Не читал книг, как делал я. Не смотрел, задумчиво вздыхая, в синее небо. Он серьёзно и твёрдо шёл по извилистой дороге с названием жизнь. Если кто-то нечаянно или, того хуже, специально вставал на этой дороге, то он его попросту давил. Давил, как ненавистного клеща, как противную зелёную муху! Причём жестокость, с которой это проделывал, порой не имела никаких границ и оправданий.
Втайне, в глубине души я молился за то, что довелось встретиться с Антохой. Как знать, что сталось бы со мной, не будь его?! И всё же иногда становилось не по себе страшно от ледяного взгляда рядового Фигурских, от одного вида стальных мышц и в то же время лёгкой, крадущейся походки. Да-да, он был похож на зверя. Хищного, беспощадного зверя в человеческом обличье!
Итак, почти целый год мы самоутверждались. Сверстники стали нас попросту бояться, а старослужащие хоть и пытались при случае выказать превосходство, но уже были твёрдо убеждены, что всерьёз с нами лучше не связываться. Офицеры же и прапорщики – некоторые уважали, любили, а некоторые смотрели на нас с опаской. Наверное, чувствовали, что всегда готовы мы переступить ту черту, тонкую грань, за которой таится незримый мираж вседозволенности. Кому ж хочется иметь в подразделении двух безбашенных солдатиков?!
