У Суконниковых намечаются в семье перемены. Дочь Оксана, кажется, замуж собирается. Среди недели позвонила Елизавете: «Ой, мамусь, мы, наверное, в выходные приедем с Ромой в гости. Познакомитесь».
С Ромой этим дочь уже полгода дружит.
«Едьте, познакомимся, куда ж вас девать. Значит, настало время».
Всю пятницу Суконниковы отчаянно готовились. Как же! Как говорится, «встречают по одёжке». Елизавета тщательно пропылесосила паласы, ковры; протёрла по шкафам пыль, надраила полы. Даже до посуды добралась, которая была сложена в стареньком, ещё свёкровом серванте. С задумчивым взглядом, влажной тряпкой перетёрла тарелки, салатницы и вазы. Будто дочкин кавалер обязательно должен был на них взглянуть. Пока протирала, пустила слезу.
Потом заботливая хозяйка и мать стала приводить в порядок кухню.
Вроде бы всё аккуратненько, всё по местам. Мешали дрова у печки да в углу помойное ведро. Ещё бы и сепаратор с многочисленными причандалами куда-то определить с глаз долой. Но куда? На улице ноябрь месяц. В сарай не вынесешь. Коровы почти бросают доиться, но хоть раз в два дня, а молоко сепарировать приходится. Эх, крестьянские хоромы! Всё равно никогда не получится так, чтобы было как в городской квартире. А иногда хочется. Теперь же особенно.
Посокрушалась Елизавета, покачала в сердцах головой и смирилась. Встала у плиты готовить. Нужно бы непременно испечь вкусненького, домашнего детишкам. Да и мужа сегодня не кормила. Чай, не святым духом питается.
Петро с утра ещё ничем не питался. На хозяйственном дворе зарезал крупного серого валуха. Стал поднимать на кремпель, как что-то слегка хрустнуло в спине. Позвал Елизавету. Вместе подвесили тушку. Жена пошла по своим делам. А Петька, не спеша, кособочась, сцепив от боли зубы, стал снимать шкуру, разделывать.
Работал как-то совсем уж вяло, рассеянно. Пару раз порезал ножом на левой руке большой палец. Мысли лезли в голову не такие развесёлые; впрочем, как всегда в последнее время:
«Э-хе-хе, хе-хе, доживаюсь. Паршивого валуха не могу осилить. А ведь раньше… Да что раньше! Забывать нужно потихоньку это словцо. Улетело, ускакало, больше не вернёшь того, что было. Нужно помнить про «теперь», да на «завтра» слегка заглядывать. Хотя… Как в него заглянешь? Э-хе-хе, хе-хе, ну ладно. Нынче ковыряюсь и то хорошо. Хотя нет, плохо это. Сорок пять лет всего, а мысли, да чего там мысли – здоровье будто у деда старого».
Суконников, порезавшись в третий раз, в сердцах воткнул нож в переруб сарая, присел рядом с тушкой на бревно. В лёгком от первых осенних морозцев воздухе мясо отдавало парком. Кровь, капавшая прямо на землю из пореза на Петькином пальце, тоже.
«Дурная сбегает, – расстроенно попытался пошутить неудачливый на сегодня хозяин. – Не к добру. Чикал, чикал с самого утра и дочикался. Никогда такого не было. Опять же спина. Не к добру. Спокойнее надо быть, потише». Правой рукой достал из нагрудного кармана сигареты. С трудом зажёг спичку, закурил. Снова задумался: «Оксана за этого, видать, и в самом деле замуж собралась. С полгода галдится: Ромик, Ромик. Полгода для нынешней молодёжи – вечность. Скорые они теперь. Пусть так – лишь бы им хорошо было. Подросли детки, а мы не заметили. Жаль, свадьбу сыграть не на что. Одна дочь, единственная. Занастырится, будешь в три шкуры тянуться. Придётся телят раньше времени сбывать. Хочется же, чтобы всё как у людей. Ну посмотрим, чего завтра говорить станут. Эх, молодо-зелено! Зачем теперь гадать? Что было – уже видели, а что будет – увидим». Петро затушил ногой окурок. Медленно поднялся. Кровь из порезанного пальца течь перестала.
Не спеша закончил разделку бараньей тушки. Позвал Елизавету. Вместе перенесли мясо в дом.
Тут и настало время пообедать.
Щи хлебали почти молча. Состояние у обоих непонятное, тревожное.
Ещё бы! Чужого человека придётся встречать-привечать. Да ещё дочкин избранник. Хочешь не хочешь, а надо бы понравиться.
Уже когда допили чай, Петро, поднимаясь из-за стола, будто невзначай, успокаивающе обронил:
– Да расслабься, Лизань, чего там. Пора Оксане. Училище закончила. С год как работает. Девки – вообще дело раннее. Наша выдержанная уродилась. Двадцать четвёртый годочек пошёл, а всё выбирает. Не засиделась бы…
Суконников специально сказал это шутливым тоном, пытаясь разрядить непонятное, нависшее, витавшее в воздухе напряжение. Несмотря на его интонации, слишком уж серьёзное лицо Елизаветы таким же и осталось. Так и резала его по лбу глубокая морщинка; так и поджались с твёрдой суровостью припухлые женские губы.
– Ничего она не выбирает, – перебила Петра супруга. – Только послушай. Послушай и не ори. Я тебе раньше не говорила, но теперь тянуть некуда. Вправду полюбила этого Рому наша Оксанка. Но это дело второе, а первое: женатый он! – И это «первое» Елизавета произнесла так отчётливо и ясно, так громко, что Петру сделалось не по себе.
– Чего-чего? – уставился он на примолкшую жену. «Не зря порезался. Говорил же, что не к добру!»
– А чего слышал. Женатый этот Рома. Ребёночек у него есть. Нашей он клянётся, что разведётся и женится на ней.
