– Ладно, Рома. Мало мне дела до того, как у вас и что. – Петро хоть и был сильно выпивши, а всё ж по виду собеседника сообразил, что очень сильно копнул. И теперь уже сам попытался, насколько было возможно, придать голосу непринуждённый тон. – Мне моё дорого! Оксанку побереги! Если всё серьёзно – хвалю. А если играешься, то гляди: с огнём играешься!
Роман приободрился, будто только что услышал не скрытую угрозу, а о чём-то добром, светлом:
– Что вы, что вы! Оксану на руках носить буду. Она для меня как лучик в ночи… – И он стал пьяно бубнить о большой любви, о родстве душ и о совместных планах на будущее.
А Петро Тимофеич всё предостерегал его. Вворачивал что-то о своём крутом, железном характере, о сыне-десантнике и о семейной чести.
Уже под конец беседы обоих так развезло от спиртного и выкуренных в непомерном количестве сигарет, что они, поддерживая друг дружку, еле-еле стояли на ногах.
Очень скоро Елизавета и Оксана не спеша проводили родных в дом, разложили по кроватям, сами отправились управлять скотину. Делали это непринуждённо, с охоткой. Было заметно, что встреча придала им много моральных и, казалось, даже физических сил. Наверное, не зря говорят: чем дальше дети, тем роднее.
А в воскресенье ничего особенного не произошло.
Петро, по обыкновению, проснулся рано. Чтобы унять головную боль и дурноту в желудке, выпил две рюмочки первака, закусил жирнющим наваристым шулюмом из баранины, довольно крякнув, отправился на базы – метать навоз. Чего-чего, а этого добра хватало! Работая, всё время обдумывал вчерашнее знакомство с потенциальным зятем. И то ли голова на сегодня отказывалась здраво мыслить, то ли ещё что, а только выводов для себя никаких не сделал. Рановато казалось ему спешить с выводами.
Роман по-городскому спал долго. Тяжело поднявшись, к спиртному не прикоснулся. К вечеру за руль! Еле уговорил осерчавшую «за вчерашнее» Оксану отправиться в степь за грибами. Вместе они пробродили по лесопосадкам, по разбитым фермам далеко за полдень. Вернулись счастливые, с полными вёдрами опят и груздей. Чем очень порадовали родителей.
Вчетвером отобедав, грустные Суконниковы проводили дорогих гостей в дорогу. Гружённый сумками с харчами (и Оксане надо, и Сашку!), «опель» плавно тронулся от родительского дома. Соседи через заборы с завистью поглядывали ему вслед. А Петро и Елизавета стояли у калитки. У Елизаветы нет-нет, да и сбегала по щеке щедрая материнская слезинка. Петро же неестественно ссутулился и, казалось, даже потемнел лицом. Оба будто бы постарели за эти выходные сразу на несколько лет.
Четвёртый день я сижу хмурый-прехмурый. Даже тёмные тучи, низко скользящие по ноябрьскому небу, выглядят куда веселее. Настанет день – и ринется моя неспокойная, бренная душа вслед за этими тучами. Конечно, он настанет. Но когда?
А пока что я здесь, на земле. И мучают меня самые обыкновенные житейские несуразности. Даже, можно сказать, что мелочи. Но без них никуда – без мелочей. Из них состоит то целое, великое таинство под названием «жизнь».
Всё дело в том, что четыре дня назад мне приснился нехороший сон. Будто бы иду по полю. По своему полю, засеянному озимой пшеницей. Вроде бы день стоит погожий. Солнышко высоко-высоко в небе, ветерок лишь слегка потягивает. Так вот, иду, любуюсь сплошным зелёным ковром всходов. Думаю о том, какой неплохой урожай должен быть на этом поле в следующем году. Строю планы, прикидываю, подсчитываю. Вдруг слышу чей-то тихий, тоскливый голос. Вроде как окликают меня откуда-то! Не пойму – откуда.
Ага, понял. По левую руку, метрах в пятидесяти, во всю длину тянется Берёзовый ерик. Оттуда, кажется.
Мгновенно охватывает меня непонятная тревога! Разворачиваюсь на девяносто градусов, спешу к ерику. В это время голос повторяется! Точно оттуда! Такой тихий-тихий: не то «Паша», не то «папа». Не пойму.
Вот я уже у края лесопосадки, тянущейся вдоль ерика. Почему-то лезу сквозь неё, обдираюсь в кровь о колючий терновник, заполонивший пологий склон. Лезу, будто знаю, куда и зачем!
Через мгновение удивлённому взору открывается не по-осеннему зелёная поляна. Не может быть в это время года – и такая свежая, сочная травка-муравка. Но она есть! Я вижу её. А на поляне играют двое маленьких детишек, двое девочек. Одеты совсем по-летнему. Ползуночки цветастые на обоих, шапочки розовенькие, даже по соске у той, и у другой на тесёмочках на шейках болтается. Ничего себе, думаю, осень, а они будто в доме у печки резвятся, почти раздевши!
Пригляделся: кажется, знакомые. И вдруг меня словно током шибануло. Да это же Верочка – доченька! Вторая тоже: Валентина, Валечка, «мышка»!
Сам сплю, а сам соображаю: «Как же так! Валюшке сейчас уже четырнадцать лет, а она сидит такая же, как в детстве. Вообще, что тут делают дети мои?»
