– Всё в порядке. Валя со мной. Едем ночевать в гостиницу. Как Верочка?
Зоя взволнованно ответила:
– Фу-ух, целый день не звонил! Где пропадал? Мы переживаем. Нормально у нас всё…
Несколько минут перебрасывались ничего не значащими фразами. Просто уже соскучились. Наконец, пожелав жене спокойной ночи, услышав в ответ то же самое, я отключил мобильный и бросил его на заднее сиденье.
Валя всё время плакала. Она то притихала совсем, то снова всхлипывала громче и громче.
Я потянулся к ней свободной рукой. Дочь сперва испуганно дёрнулась, а потом схватила её и, прижав к лицу, зарыдала что есть мочи.
Пришлось принять вправо, остановиться. Мимо неслись десятки, сотни больших и малых машин. А мы сидели в салоне «Нивы» и смотрели им вслед. Два маленьких, родных человечка на такой огромной планете. Какое же счастье, что мы снова вместе!
Петро Суконников не Платон, не Ницше и, конечно, не Эммануил Кант, но философия у него имеется. В иной момент сам не знает, куда деться с этой философией. Башку бы кто-нибудь отсёк! Легче бы было Петьке без башки. Справлялся бы молча с хозяйством. Работал да дожидался покорно.
А так – на месте она, кажется, на своём, и страсть как любит пофилософствовать. Видит, что всё вокруг направлено на то, чтобы такие, как Петька, поменьше думали. Видит-то видит, а по-настоящему воспротивиться не может. И оттого настрой на жизнь у её хозяина всё мрачнее и мрачнее; философия всё проще и проще. Запутывается сам Петро Тимофеич в мыслях, «в своих заблуждениях», как любит он сказать. Да, без головы было бы намного легче!
Глубокая осень на дворе. Листва с деревьев почти облетела. Часто и густо по утрам окутывает Краюху непроглядный туман. Бывает, что дунет ветерок, явится на небо солнышко, и отлетит туман от земли. Но нередко так и не произойдёт этого. Тогда тяжёлой ношей зависает на несколько суток над деревней и степью лёгкая водяная пыль. Не идёт дождь, но всё вокруг – деревья, дома, столбы, сараи и прочие предметы – всё вокруг сырое, холодное; всё затаилось в полнейшем безмолвии, будто в страхе перед надвигающейся неизвестностью зимы. В такую погоду иной раз не поймёшь, был ли день или не было его вовсе?
Вот в эту самую пору огромное неспокойствие на душе у Петьки Суконникова. Казалось бы, чего там? День коротенький-прекоротенький. Управил крестьянин скотину, лежи отдыхай; ночь как год! Но не лежится Петьке. Длинными вечерами и ночами стал он думок передумывать, что на иных бы – человек на троих хватило точно! Столько мыслей в голову лезет, что позавидовали бы ему и Платон, и Ницше, и Кант вместе взятые. Они-то что? Они – далёкое прошлое. А Петро Суконников – вот он. Он – настоящее. Стало быть, его мысли тревожат и мучают самого себя же всё сильнее, острее.
С некоторых пор будто не на земле находится. Нет, Петька, конечно, жив ещё. Ест, пьёт, скотину управляет исправно, спит, опять же с женой общается и детьми, в люди иногда выходит к магазину или на стройку. Но чует, печёнкой чует, что что-то уже в жизни не так. А что? Да всё! Всё, о чём мечтал в молодости – всё осталось несбыточными мечтами. А время поджимает, время летит. Ясно понимает Петро, что увяз в мелочах, забуксовал в навозных кучах. Не будет от них ни спасения, ни просвету до самого конца дней. От этого грустная-прегрустная философия у него, тусклая и серая, с налётом горького человеческого отчаяния.
Первым, самым болезненным, пунктом в Петькиной философии засела ненависть. Столько зла носит он в душе, что порой себе удивляется! А потом вдруг перестаёт. Едва только вспомнит о том, чем пришлось от рождения заниматься и до полных сорока пяти годов. Тем же, что и всем нам. Идти по земле богатейшей и каждый день, каждый час, каждую минуту чувствовать себя изгоем на этой земле. Почему так? Этого Петро не знает. Просто чувствует! Как дикий зверь чувствует. Наверное, потому, что простолюдин он самый что ни на есть обыкновенный. Вся дорога к славе и величию страны нашей косточками да горькими слезами таких, как Петька, вымощена. Совсем немного толку в том, что кто-то из них чего-то там почувствовал. Так было, есть и будет.
«А велики мы и непобедимы, – теперь рассуждает Суконников, – только потому, что любим над собой поиздеваться. В нас в каждом заложено столько ненависти друг к другу, что на целый бы народ хватило. Нам дай-не дай слабого угробить! Не окажется рядом слабого, так мы и сильного великого в два счёта оприходуем. Вон сколько их в народной памяти! Почти каждый не по своей воле в сырой землице оказался. Каждому помощнички нашлись…»
Тупиковая Петькина философия, тупиковая. Но и сам-то он, конечно, не Платон, не Ницше и не Эммануил Кант. Хотя, как сказать, где правды больше?! Тех-то давно нет. А Петро вот он. Самый что ни на есть живой, настоящий. А потому его философия ему дороже всего. Потому что так он живёт, так чувствует.
