– Ты чего тут делаешь? – заговорил со скотиной удивлённый хозяин. Понимая, что отвечать некому, после паузы продолжил: – Ах ты, хитрое ненасытное животное! Как ты мог из сарая вынырнуть? Запоры все на месте. Я ведь недавно со двора.
Бычок поднял голову и обернулся на знакомый голос. Переступил с ноги на ногу. Под шкурой его заиграли справные, литые, обросшие плотным жиром мышцы. Красавец! С минуту постоял, слушая Петькин лепет и раздувая глубокие пещеры крупных ноздрей. А после, будто уловив в словах человека чёрствые нотки недовольства, Штирлиц задрал короткий мощный хвост и, издав звук, похожий на звериный рык, тронул с места в галоп, в сторону Маруськиного сада.
Петро Тимофеич, обременённый тяжестью пакета с грибами, понимая, как непросто будет загнать взбесившегося бычка, в сердцах отправился ему вслед. То шёл быстрым широким шагом, то срывался на медленный бег, который получался почти что на месте. Всё тело, особенно спину, дня три как крутило на погоду. Какой тут бег!
Штирлиц перемахнул через асфальт и скрылся за чащобой терновника. Петро хорошо видел, в каком месте. Запомнил. Всё равно нужно было сперва заглянуть домой, чтобы оставить превратившиеся от бега и болтанки в кашу грибы. Да взять ведро с крупой. На прикормку Штирлиц обязательно «клюнет».
Суконников почти добрался до собственного двора, как в это время низкие осенние тучи вдруг разразились холодным косым дождём. Некрупные капли противно секли в лицо. От бега Петькино участившееся дыхание отдавало паром.
Делать нечего. Бычка нужно было загонять в сарай. Петро уцепил рукой ведро с крупой и со всей скоростью, на которую остался способен, помчался в сады, на ходу проклиная весь телячий род.
Часа два ходил он по пятам за Штирлицем. Ласкою пытался, и покрикивал, но упрямое животное ни в какую не хотело возвращаться на базы. Петро между тем обдирался о терновник, отчаянно мок на непрекращающемся дождике.
Наконец бычок сдался. Занюхав крупу, медленно подошёл к оставленному Петькой ведру, начал есть, косясь по сторонам огромными чёрными глазищами.
Суконников не спеша приблизился, поднял ведро и пошёл в направлении хозяйственного двора. Через десять минут уже был там. За это время Штирлиц, позабыв о страхах, гонявших его по садам, ни разу не поднял массивной бычьей морды от ведра с кормом.
Петро закрыл двор и хотел загнать бычка в сарай. Приглядевшись, рассмотрел, что доски в задней стенке помещения вышиблены. Очевидно, это были проделки Штирлица! Через образовавшуюся широченную дыру он и сбежал. Нужно было немедленно заделывать брешь.
Покорябанный, мокрый, замёрзший и уставший, Петро ещё с час-полтора проколготился в сарае. После настало время управляться. Опять всё заново да по-старому! Одним крупы, другим – сена, третьим – зерна, а четвёртым – воды. И у всех навоз, навоз, навоз!! Так каждый в жизни день. Ни тебе театра, ни кино, ни курортов, ни спасибо, ни до свиданья. Бери больше – бросай дальше!!
Измученный, тяжело ввалился Петро Тимофеевич на кухню. Стащил мокрую телогрейку и штаны. Благо Елизавета сама затопила печку. Еды было наготовлено. Нагрев на газплите воды, наскоро помывшись в тазике, Суконников в одиночестве поужинал и поковылял в комнату.
Елизавета смотрела телевизор. Когда вошёл муж, даже не оторвала от экрана взгляд. Только сильнее надулась, выказывая полнейшее безразличие к хозяину дома. Гордость!
Петька заметил это. Заскреблись в широченной крестьянской душе чёрные кошки. Для кого он старается? Для кого почти уложил жизнь свою горемычную? Эх, беда-бедская!
Хотел было тоже присесть к телевизору, но передумал. Нужно было лечь – болела спина. А диван занят Елизаветой. Тогда Суконников, путаясь в накативших невесёлых думах, прошёл в свободную комнату. Не включая света, рухнул прямо на заправленную кровать. Спать рано, только семь часов. Тогда не спеша стал снова развивать, углублять и отшлифовывать в мыслях свою тупиковую гиблую философию.
