«Что же это такое, – думал Петька. – Здоровому мужику негде заработать! Кругом, куда ни глянь, всё разрушено, поля непаханые стоят, лес выжгли, а работы нет! Вот лицемеры хреновы! Зато телек не включай. Всё у нас хорошо и отлично. А может, я чего недопонимаю? Хотя всё вижу своими глазами. Ну нет в деревне ничего отличного! Любого и каждого крестьянина спроси. Любой и каждый скажет, подтвердит, что издохла деревенская жизнь, словно объевшаяся лошадь в овраге. Толпы алкашей, бомжей, великое запустение и серая безнадёга гуляют по сельским краям. Им названия теперь дали соответствующие: поселения. Стали мы, как сброд: поселенцы. На родной земле поселенцы! Это кто ж нас тут поселил? Умники-разумники!!» Незаметно углубляясь в раздумья, Петро Тимофеич вдруг про себя отметил, что вольно или невольно коснулся большой политики. Думать о ней было громаднейшей утопией. Ну кто такой, Петька Бляха, чтобы рассуждать, что лучше русскому народу откушивать – своими руками выращенную свежую свинину или привезённые из-за океана замороженные брикеты обезьяньих ушей да хвостов? Постепенно переключился он на собственное место в напрочь свихнувшемся мире. А место это казалось ему самым плёвым, совершенно никчёмным. Хотя очень не хотелось бесследно сгинуть с такой прекрасной и такой ужасной земли. А что там после? Кто его знает. Снова, и снова, отдыхая телом, блудил он по закоулкам собственного сознания, определяя философию, стратегию хотя бы на будущие год-два. Хотя как её определить, если не знаешь, что будет завтра. Потому что Петькино завтра, как раз рождалось там – в большой политике, о которой думать ему было полнейшей утопией.
Наконец, сам понял это, догадался. Про себя ругнувшись, присел на кровати. Нет, так не пойдёт, и этак спина разламывается! Придётся идти на кухню. Там в шкафчике «анестезия» – первачок, настоянный на разных пряностях, почти коньяк. Тяпнешь пару стаканчиков – мысли из головы долой, спина не болит! Петро уже опустил одну ногу на пол, как вдруг его осенило. Вдруг представил кого-то невидимого. Того, кто страстно желает, чтоб такие, как Петька, наработавшись до упаду, выпивали бы свои два стакана мутной самогонки и падали без чувств. Чтоб не думали много о всяком там утопическом. И Суконников резко отдёрнул ногу от пола! Снова повалился на кровать. «А фигу тебе с маслом, – лихорадочно заметалась мысль. – Хочешь, чтобы я, как робот, вкалывал и потихоньку медленно издыхал! Фигу тебе с маслом! Вот возьму и расскажу детям, внукам о том, как добивали умирающий от голода скот, как крушили новенькие комплексы, фермы, как целые кладбища заселялись погибшими на дурацкой бойне пацанами, как ты и подобные тебе обманули, за одну ночь оставили «с носом» миллионы таких, как я. Возьму и всё расскажу!! Даже постараюсь записать это. Нехай другие учатся на чужих ошибках!»
Нет, не спонтанно, не с неба прилетело к Петру подобное решение. С детства прочёл он немало книг. Даже не заметил, когда сам потянулся к авторучке. Раньше, в юности, записать о чём думалось, мечталось. Чуть позже, в армии, когда очень тяжело было на чужбине, вдали от дома, когда, превозмогая свою сущность, приходилось выполнять зачастую абсурдные приказания. И не поспорить ведь с ними! Вот тогда и стал Петро чаще брать в руки авторучку и блокнот. Тогда рождались первые, иногда гневные, а иногда очень красивые, но неумелые стихи. Пока они рождались, уносился Суконников мыслями далеко-далеко, на родную землю, где не было ни дурных приказов, ни высшей несправедливости… Вот! Несправедливость! Вот откуда черпал Петька вдохновение. А может, и не вдохновение вовсе? Может, хотел просто сбежать, спрятаться от любой несправедливости за своей писаниной? Может, в последнее время, когда стал Суконников просто захлёбываться, насмерть утопать в этой несправедливости, – вот тогда и надумал снова унестись от неё в мир иной, в мир нереальный. Писатели ведь любят пофантазировать. Так то писатели. А Петька – крестьянин душой и телом. Кто знает, чего он там хотел? Но, видно, пришла пора. Странные они, загадочные, эти молчуны-крестьяне! Это о них когда-то сказал Маяковский: «За городом – поле; В полях – деревеньки; В деревнях – крестьяне; Бороды веники; Сидят папаши; Каждый хитр; Землю попашет, попишет стихи…».
Недолго в тот вечер ворочался Петро Тимофеич Суконников на старенькой, скрипучей кровати. Едва решил начать писать, как снизошло в неспокойную душу чувство умиротворения. И теперь живо рисовал он в уме, злорадно предвкушал то, каким гневным будет его слово, каким живым и язвительным будет язык-обличитель. О всех, о всех расскажет он! И о тех, кто грабил нищающие колхозы и о тех, кто обещал людям свободу, золотые горы, и в первую очередь о тех, с чьего молчаливого согласия творился на родной земле беспредел. О них в первую очередь! Потому что так же глупы они и слепы; так же помани калачом – и будут друг над дружкой издеваться в угоду тому, кого Петька только что представил, пытаясь слезть со своей скрипучей кровати. И манят!
