Вначале Петро всё отрывками, кусочками, абзацами кое-что по памяти записывал. Но потом в один момент сообразил вдруг то, что если кто-то станет читать каракули его – точно ничего не поймёт. А зачем тогда писать? Чтоб пылилось в столе как макулатура? Нет, не согласен с этим Суконников. Раз пишет – значит, для кого-то! Чтобы кто-то взял да и лет эдак через пятьдесят – сто прочёл о том, чем Петьке дышалось в начале двадцать первого века. А тогда, значит, нужно писать грамотно, разборчиво. Ну и, конечно, не навалом, не кусочками и абзацами. А чтобы стройненько читалось; чтобы сюжет был, стиль какой-никакой соблюдался. Как до всего этого дойти? Один Петро, один, как палец, как воин в чистом поле. Никогда не учился всем этим писательским премудростям. Совета спросить не у кого, пожаловаться некому, и подбодрить его тоже некому. Хорошо хоть Фоминична иногда что-нибудь подскажет. Когда становилось совсем туго, Петька, бывало, к ней обращался.
Елизавета приняла Петькино новое занятие за очередное чудачество. «Жить надо, а он засел на старости лет за тетрадками». В Рождество, на гулянке у кумовьёв, когда мужики ушли покурить, вполголоса пожаловалась куме:
– Ой, Наталья! Мой совсем с ума сходит. Сидит целыми ночами. То книжки какие-то читает, то что-то пишет. Доходит до того, что иной раз сам с собой разговаривает.
– Да ты что! Лихое дело, – прицокивала языком полненькая, черноокая, круглолицая Наталья. Подумав, качая головой, добавляла: – Гляди, ещё станет писателем каким! Пойдёт у вас дело. Заживёте! Говорят, им неплохо платят.
– Ага! Платят – что на голове захватят! – в сердцах продолжала Елизавета. – Люди думают о том, как бы лишнего бычка в сарай поставить, а нам зачем! Мы умные теперь. Книжками питаться будем, и одевать их на себя станем! А чё нам!
Вот примерно в таком духе отреагировала супруга Петькина на скромные его начинания оставить после себя хоть что-то. Хотя бы не яркий след, а едва заметную, крохотную полоску. Но надо отдать должное Елизавете. Под хмельком, пошушукавшись с кумой, она больше нигде никому и слова не сказала об увлечении мужа. «Пускай! – решила про себя. – Живому человеку всего охота. Помается, помается, да и вылетит дурь из головы».
Петро Тимофеич Суконников ни единым духом не мыслил сдаваться. Днём исправно, аккуратно и кропотливо ухаживал за скотиной: чистил базы, поил, кормил, заделывал дыры в полах сараев и с кряхтеньем, до седьмого пота на спине, рубил широченным, заточенным, будто бритва, рубаком сено. Работу проделывал Петро с особой сосредоточенностью, злостью. Даже неопытному глазу и то сразу стало бы понятно, как надоели Суконникову все бесполезные крестьянские ковыряния и потуги.
Зато под вечер будто оживал Петька!
Сразу после ужина, несмотря на усталость, а иной раз на дикую боль в спине, уединялся в одной из комнат, доставал общую тетрадь, авторучку и писал, писал, писал… Иногда всё же отрывался. Подолгу сидел, сдвинув брови. Нет, к небесам глаза не закатывал, вдохновение не ловил. Просто сидел с серьёзным взглядом, что-то обдумывал. Иной раз, что было чаще всего, снова склонялся над тетрадью и продолжал писать. А иной раз, что являлось тоже не редкостью, клонилась его буйна головушка на широкую грудь, закрывались от усталости и напряжения глазочки, и засыпал Петро, прямо сидя на стуле. Потом среди ночи просыпался. Хотелось снова писать, но знал о том, что наутро ждёт его в хозяйственном дворе целый зверинец: коровы, телята, овцы, свиньи и пр. Всех надо накормить, напоить, у всех навоз вычистить. А если тёмную ноченьку просидишь, то наутро работник из тебя никудышний. Вот поэтому закрывал Петро Тимофеич толстую общую тетрадочку и с неспокойной душой укладывался на постель – досыпать. А с чего ей быть спокойной – душе? Снова мало удалось написать! Да и, кажись, не то, что нужно, корябал сегодня. Эх, подсказал бы кто, просветил, подучил! Наставил бы кто на путь истинный!
«Ничего, ничего, – думал Петька, угасая в тяжёлом крестьянском сне. – Ещё как смогу! Нет такой загадки на свете, которую не разгадал бы русский человек; нет такого дела, которое было бы нам не по плечу…»
И Суконников, как ему показалось, смог.
К концу зимы закончил он первое небольшое повествование. Даже не знал, что это и как его назвать: то ли рассказ, то ли повесть. Подумать о слове «роман» Петро не осмеливался. Слишком огромна казалась ему эта величина – роман! Слишком ничтожными считал он свои начинания и способности, чтобы замахнуться на такое.
