Иной бы человек повздыхал-повздыхал да и бросил тяжёлое, ещё неизвестно чем закончившееся занятие. Но только не Петро Тимофеич! Этот если ухватит, то будь здоров – не выпустит! А тут ещё очень понравилось ему писать. Возьмёт авторучку и давай мечтать. Вот где простор для мысли, широта и свобода настоящая! Другой раз так Петро размечтается, что и после, уже упав на кровать, не может часа два, а то и три уснуть. Так и ворочается с боку на бок, пока схлынут образы, пока не угаснет взбудораженное роем мыслей воображение. Разве можно такое дело бросить? Реальность-то Петькина совсем неинтересна. Труд, труд и труд с утра до ночи. Горы навоза, боль в спине, да ещё, пожалуй, грязь и серость.
«Нет, – решил про себя Суконников, – буду писать во что бы то ни стало! Конечно, о настоящей книге и мечтать страшно, но кое-чего детям останется. Пусть хоть они прочтут о том, как приходилось век коротать. А может, всё-таки получится книга? Чем чёрт не шутит!»
Петькино упрямство, железная сила воли взяли своё. Вначале печатал по листу за вечер, а потом стал больше и больше. Набилась рука, привык глаз быстрее отыскивать нужные буковки. Хоть весна и выдалась ранняя, а как известно, в деревне весной день год кормит, всё же Суконников, сильно увлеченный, в порыве упрямства, к середине апреля закончил перепечатывать текст.
Сколько было радости! Ещё бы! Днями работал в хозяйстве, а ночами сидел за рукописью. Спать в то время приходилось часа по два в сутки, не больше. Он похудел и осунулся. Но глаза задорно блестели. Даже когда Елизавета укоряла его и пыталась затеять скандал, Петька будто её не слышал. Как запрограммированный робот: работал и печатал; печатал и работал!
Пугало одно: неизвестность. Нужно ли будет кому-то то, о чём он пишет? В правильном ли направлении движется? И вообще, куда и кому можно будет показать то, над чем трудится? Эти и подобные вопросы отнимали уйму энергии, влияли на настроение вообще. Иногда хотелось Петру Тимофеичу забросить всё «к чёртовой бабушке». Забросить и зажить спокойно, как жил до этого. А жил ли? Слишком много серости, однообразия и рутины было в этом спокойствии. Едва только припоминая об этом, махал рукой на все вопросы Петро, и снова, и снова садился за машинку. Будто рукопись эта, работа над ней, действительно, должны были многое изменить в его обыкновенной крестьянской жизни.
Даже окружающий мир с некоторых пор перестал интересовать Суконникова. Сам он ещё не мог решить – отчего. То ли новое занятие так увлекло; то ли проклятый возраст, в результате прибавления которого становился этот окружающий мир для Петьки всё понятнее и понятнее, а оттого всё противнее и противнее.
Людей и раньше недолюбливал. А теперь, при новых правилах и ценностях, вообще стал в душе их, людей, ненавидеть. Ведь жили же раньше, как дети малые: все ровненькие, спокойные, счастливые. А теперь столько всего полезло! Выросли «дети». Будто волки стали. И полностью приняли законы новой стаи. Уверовали в то, что она свободной будет. Да ошиблись. В ней только тявкать погромче разрешили – вот и всего. Стоило из-за этого громить всё вокруг? Вот и полюби, вот и пообщайся!! Не придушат, так руку или ногу точно оттяпают. Злости в каждом сидит – немерено!
Даже с собственной женой стал Петька держать ухо востро. Не такая она какая-то. И вроде общались, спали вместе, как и раньше, а вот чувствовала мужская душа, что что-то не так между ними. Ссоры вспыхивали всё чаще и чаще. В основном из-за денег, благополучия. А будут деньги – будет и оно.
Не такой раньше представлялась Петьке любовь. А может, так и должно быть? Может, напридумывал он сам себе с три короба, а теперь ищет чёрного кота в тёмной комнате? Кто знает. Улыбается же ему Елизавета: правда, реже, чем раньше! Обнимает тёмной ноченькой: правда, уже чуть слабее! Так оно и годы летят! Да и когда улыбаться?! Когда обниматься?! Если она с раннего утра по хозяйству шлёп-шлёп ножками, хвать-хвать ручками. До самого вечера занята голова тысячами проблем. Какая уж тогда любовь?
Но и про это всё Петро передумал. Иногда сам на себя злился за то, что мысли всякие никчёмные в голову лезут. Но не мог иначе. Не мог! Видно, уродился таким.
Зачастую при жесточайших приступах уныния и тоски, на фоне безысходности, которые с ним случались, в отчаянии вспоминал Петро отца: «Эх, батя, батя! Придушил бы ещё во младенчестве! Вокруг бы никто не страдал, и сам бы я не мучился на белом свете».
В суете возле хозяйства, увлёкшись рукописью, Петро даже о детях стал вспоминать реже. А они будто почувствовали, что отец отдалился. Звонили только матери. Со всеми проблемами к ней! А проблем, как всегда, уйма.
Оксана уже почти полгода жила со своим начальником Романом. Правда, отношения они оформили официально. Свадьбы грандиозной не было. Так, банкетик в снятом на вечер кафе. Приглашённые – самые близкие родственники. Петро с Елизаветой ездили. Поздравили, переночевали у молодых на съёмной квартире, наутро бегом домой. Такое огромное хозяйство и поручить некому. Никто не соглашается. У каждого – своё.
