Суконников от радости аж покачивался, будто пьяный. Ещё где был тот Лёня Рыжиков; ещё неизвестно, что скажет по поводу написанного, но Петьку уже переполняло чувство гордости и восторга. Хоть кто-то прочтёт рукопись! Его не отфутболили, не посмеялись над ним! Пусть неизвестность, пусть страшно, но это уже хоть что-то! Всё равно, кроме грязных базов, кроме тяжеленной лопаты с навозом, кроме рабского копеечного труда и тупой безысходности – ничего больше в жизни не увидеть. Так пусть лучше будет страшно, пусть неизвестность. Пусть, пусть, пусть!..
В этот же вечер за ужином Петро высказал свои намерения Елизавете. Начал, когда приступили чаевать. Чай без заварки, с настоем трав и, как всегда в последнее время, впустую – без булочек или печенья. (Весна… Деньги, осенью полученные за проданную скотину, подходили к концу.) Пили молча. Каждый думал о своём. Так, не ругаясь, они и жили в последнее время, чувствуя каждый по-своему, как незаметно отдалились друг от друга. Вроде вместе, а вроде порознь.
– Лиз, – твёрдо и решительно произнёс Петька, – ты б денег выделила.
– Это зачем? – настороженно поинтересовалась супруга.
– В город собрался съездить. Ну, это, показать кое-кому рукопись…
– Петь, может, хватит дурью маяться! – не выдержала Елизавета. – Писатель нашёлся. Лучше бы телятам цепки подлиннее приладил, а то выгрызут вокруг себя траву и голосуют до вечера голодные…
– Стой, стой, стой, – в свою очередь перебил её Петро, отставляя в сторонку пустой бокал. – Тебе не надоели эти телята, овцы, свиньи? Помечтай хоть разочек, поднимись от земли грешной. Скучно ведь. Подыхать скоро, а так ничего и не увидели.
– Да, – тоже твёрдо, решительно ответила Елизавета. – Мне не надоели. Нет теперь нас без них! Сам об этом знаешь! А от земли не намерена подниматься. Хватит того, что ты весь в мечтаньях. А если ещё и я с тобой – тогда точно скоро есть нечего станет. Хорошо вон, что чай хоть с сахаром… – Снова голос её приобретал характерную «скорострельность». Чувствовала, что нельзя так, что лучше всего было бы согласиться с мужем, но сделать этого не могла. А дети? Звонят ведь ей! То дай, другое дай. А где брать?! И что там грезится Петру? Работать нужно побольше! Иначе в свободах этих ложись и подыхай. Никто не поможет, не спасёт! А он, мечтатель, деньги последние тянуть вздумал на дурость. Нет, не могла Елизавета молча с ним согласиться. Буйствовала! Говорила всё, что на язык плелось. Чувствовала, что нельзя так, а всё равно говорила.
Петро, как ни странно, молча слушал жёнушку. Сам понимал, что отчасти она права. Ну а как же тогда любовь? Где понимание? Декабристки вон за мужьями аж в Сибирь! А эта? В доме чистота, тепло, светло, еда хоть и не разносолы, но добрая. Чего ей ещё?! Ведь столько лет он, Петро, молча горб гнул, чтобы всё у них было. И вот. А теперь! Конечно, детей надо на ноги ставить. Но сами как же? Когда же жить? Убиты лучшие годы всякими дурацкими переделами да перестройками. Так хочется хоть память о себе оставить. Рассказать, как в очередной раз спутали ноги мужику; как соорудили красивое блюдо, щедро приправив его лицемерием и ложью. Хочется рассказать, а она…
Петро смотрел на расходившуюся Елизавету долго, а потом вдруг ни с того ни с сего, конечно, уже, наверное, назло выдохнул:
– Поменять бы тебя – такую бестолковую!
Елизавета, услышав эти слова, так и замерла с полуоткрытым ртом.
Скандал перерастал из «заурядного» в «грандиозный».
– Это что ж я тебе – варежка дырявая, чтоб меня поменять? – обиженно почти прошипела уязвлённая до глубины души супруга.
Петро тут же пожалел, что ляпнул лишнее. Как-никак, а скоро четверть века вместе. Да и правда: как поменять? На кого?! Шило на мыло? Ой, теперь нужно было как-то сгладить, свести на «нет» разгоравшийся конфликт.
– Ладно, сама виновата, – не желая быстро сдаваться, обронил Суконников. – Вместо того чтобы болтать всякое, лучше бы поддержала. Попробую я. Нет – так нет! Что тут за преступление? Нам уже и поговорить не о чем, кроме как о скотине. О чем бы ни затевали разговор – всё равно в конце на базах окажемся.
Елизавета молчала. Слишком была обижена и возмущена, чтобы что-то ответить. Но рациональная женская её натура, привыкшая выкручиваться из любых ситуаций, всё же уступила. Именно она, натура, зачастую подсказывала правильные ответы на многие житейские вопросы. Так было и теперь.
– Хорошо. Поедешь в свой город. Сумки с харчами детям отвезёшь. Оксана ещё не помрёт с Ромиком. А вот Сашок с голодухи попухнет. Давно уж звонил, что всё закончилось.
Хотя супруга и уступила, но Петро уже был в чувствах. Человек с могучей фантазией и непомерно развитым впечатлением – он за несколько минут развил в мыслях громаднейшие негативы по поводу отношений с Елизаветой. Поэтому едва жена договорила, резко поднялся из-за стола и, буркнув что-то неразборчивое, спешно отправился в хозяйственный двор. Там работы – пруд пруди!
Через два дня, с утра в четверг, Суконников, одетый в приличную одежду, топтался на местной остановке, поджидая маршрутку.
