— Никогда не верь бумажкам, особенно если их пишут люди, — со вздохом ответил мистер Глауб, — Мне пятьдесят шесть.
— Пятьдесят шесть? Да вы выглядели максимум на двадцать семь!
— Глаза обманываются быстрее всего. Но если говорить честно — я поддерживал молодость с помощью магии.
— А это разве не запрещено?
— А кому это приносит вред, — фыркнул профессор и опустился в свое кресло, — Ведьмы нередко прибегают к этому маленькому трюку. Да, поэтому, никогда не верь, молодым ведьмам, обычно им почти сорок лет как восемнадцать. Мужчины к старению всегда относятся проще, они считают, что годы их красят, добавляют солидности.
— А это разве не так?
— Если твой единственный довод — годы, что ты прожил, значит ты осел и прожил бесцельную жизнь. На возраст опираются глубоко неуверенные в своих поступках люди, из-за чего в спорах стараются задавить авторитетом.
— Но почему тогда вы себя омолаживаете?
— Моложавое лицо располагает к себе лучше. Старые ослы относятся к тебе как к неопытному юнцу, и, стараясь впечатлить, рассказывают лишнее. Молодые же видят в тебе сверстника и с легкостью идут на контакт. Иногда удобно построить из себя простака.
— Но вас же боятся многие преподаватели, к чему тогда этот маскарад?
— А потому что молодых гоняют больше, а мне просто лениво чертыхаться просто так.
— Мистер Глауб, а почему вы считаете, что у вас нет души?
— Всё очень банально и просто, — ответил профессор, прикрыв веки рукой, — Мне с самого раннего детства говорили, что я — бездушный. Запомни, Сэмми, магия берет начало в словах. Ни одно проклятие не сработает, если его не произнести вслух, ни одна молитва не будет услышана, если её бормотать про себя. Вся сила в словах.
— Но причем здесь бездушие?
— Это началось глупо, — мистер Глауб умолк, явно предаваясь воспоминаниям, — Очень глупо…
— И как же?
Профессор молчал, лишь равномерно и плавно дышал.
— Мистер Глауб?
Глубокий вдох и длинный выдох.
— Мистер Глауб!
Но, увы, профессор уснул.
Итак, профессор спал. Я не решился мирно дожидаться его пробуждения, уж слишком сильно во мне кипело негодование, поэтому я решил хотя бы осмотреть другие комнаты. Говорят, что дом человека наглядно демонстрирует его характер. Что ж, посудите сами.
Дом сам по себе был двухэтажный, но с высокими потолками, почти что десятифутовыми, однако двери были относительно небольшими, и их преспокойно можно было бы разместить друг над другом. Сделаны двери были из цельного дуба, о чем говорило наличие колец на краях. Стены в комнатах, что мне попадались, были нейтрального цвета. Преимущественно белого. Источниками света являлись большие окна, а также канделябры, сделанные из какого-то дешевого металла. В общем-то, это всё, что можно рассказать про дом мистера Глауба. Никаких статуй, никаких картин, никаких безделушек, которыми обычно переполнены дома. Количество мебели тоже было скудно. Я от силы насчитал дюжину стульев, пару диванов и три кресла, не считая мебели, что находится в кабинете профессора. Даже обыкновенных ковров не имелось. Пол состоял из больших плит серого оттенка, без каких-либо узоров. В этом весь Лауфман. Если на полу или на стенах будут рисунки, то люди при неудобном разговоре будут тщательно изучать их. Практическое применение его философии на лицо.
Его дом и домом-то назвать трудно. Свой дом всегда стараются синонимировать со словом уют. Я же в этом нейтральном пространстве испытывал лишь дискомфорт, вся обстановка действовала на меня угнетающе. Кто-то был бы счастлив, имей он дом с десятью комнатами, но все они выглядели так пусто, так подчеркнуто строго, словно я находился в приюте матери милосердия, которая испытывала эстетическое удовольствие от причинения неудобств своим подопечным, а в случае вопиющего неповиновения, коим могла являться банальная перестановка мебели, сажала в угол на горох. Но меня малость увело в сторону, вам вряд ли интересны особенности моего прошлого.
Странствуя по одинаковым пустым комнатам, на втором этаже я попал в какое-то подобие зала. На стенах были развешаны всякие грамоты и документы, говорящие о заслугах профессора, стояли крупные шкафы, на которых лежали, угадайте что? Правильно, книги. А также из этой комнаты был выход на балкон, из которого открывался вид на пахотные поля и на далекие леса Мориноя, считающиеся родиной эльфов и в которых и по сей день живут их лесные представители. Пускай до лесов несколько часов пути, деревья были настолько высоки и величественны, что казались какой-то неестественной стеной. Поговаривали, что из двух деревьев из этого леса можно смастерить целый фрегат, настолько они огромны. Вокруг леса Мориноя всегда витал ареол загадочности, ввиду ревностной защиты эльфами своих земель. Лишь единицы возвращались живыми оттуда.
