Мистер Глауб взял большую чашу, наполнил её водой из бурдюка и начал проговаривать какое-то заклинание, после чего глубоко вздохнул и опустил лицо в воду. Какое-то время он просидел неподвижно, а затем выпрямился, и предо мной оказался хорошо знакомый мне сильно помолодевший профессор, которому на вид едва можно дать двадцать пять лет. Какое же удобное заклинание. Однако я заметил, что руки его остались дряблыми и стариковскими. Мистер Глауб поймал мой взгляд.
— Да, заклинание омоложения читают у водоема или же у ванны, и погружаются в него с головой. Мне пришлось воспользоваться экономным вариантом.
Голос его так же помолодел. Однако, я чувствовал какую-то еще перемену в профессоре.
— Мистер Глауб, где вы пропадали все это время?
— Я? Готовил нашу лабораторию, проводил эксперименты, — на его губах появилась легкая улыбка.
— И как?
Профессор пошарил по карманам и достал маленький икосаэдр янтарного цвета. Кристалл Анима.
— У меня получилось.
Я взял камень из его рук. Он был совсем крошечный и теплый. И я чувствовал в нём что-то знакомое. Его цвет казался мне тогда знакомым… и не зря.
Осознание комом свалилось на меня.
— Мистер Глауб, это душа…
— Гоблина, да. Этот старый гуманоид никак не желал расставаться с нею. Я даже начал подумывать, что заклинание оказалось не тем, но как видишь — итог.
Я не сводил взгляда с кристалла.
— Как видишь, — продолжал профессор, — Душа при кристаллизации приобретает цвет глаз её обладателя. Очень интересное явление, которое никем не было описано.
Кристалл был не больше ногтя моего мизинца.
— Почему… почему он такой… маленький? — дрожащим голосом спросил я, хотя далеко не этот вопрос встрял у меня в горле.
— Из тех экспериментов, что я успел провести за это время, я понял, что величина души зависит от личности, из которой она была извлечена. То есть, взглянув на кристалл, можно определить былое величие её обладателя.
— Зачем…
— Ну вот прямое доказательство того, что гоблины тщедушны. Я смог сделать лишь четыре кристалла, но лишь один из них получился почти двухсантиметровым. А этот — никуда не годится
— Зачем…
— Сэм, ты о чем?
— ЗАЧЕМ ВЫ УБИЛИ КРЯХСА!? — прокричал я, и что было сил, сжал кристалл, да так, что костяшки моих пальцев побелели.
— Сэмми. Что я тебе говорил про имена подопытных?
— Кряхс не был подопытным! Он даже не был добровольцем!
— И как ты себе представляешь сбор добровольцев? “Подходите! Налетайте! Только сейчас! Уникальная возможность испустить дух! Порадуйте свою вторую половинку оригинальным кристаллом!”. Так что ли?
— Зачем. Вы. Его. Убили, — каждое слово я проговаривал с нарастающей ненавистью.
Мистер Глауб лишь обреченно вздохнул.
— Сэмми, что ты знаешь об этом гоблине?
— То, что он был вами пленен, — последовал мой язвительный ответ.
— А знал ли ты, что за голову этого гоблина была награда в тысячу золотых, потому что этот выродок выколол глаза эльфийской малышке, которой и семи лет от роду не было?
— Что?
— А то, что эта тварь промышляла заказными убийствами, но возраст уже не тот, и он выколол ребенку глаза.
— Зачем это?
— От голода. Глаза для гоблинов — деликатес.
Я разжал кулак и посмотрел на янтарный кристалл.
— Вы мне врете…
— Зачем мне это, Сэмми? Но если не веришь — держи, — он протянул мне листовку объявлений с мунстернской печатью. На листовке виднелась морда гоблина, вознаграждение в тысячу золотом и имя “Кряхс Пращебнои”. Это был он.
Я смотрел то на листовку, то на кристалл, и мне становилось всё хуже и хуже.
— Забавные себе фамилии выбирают гоблины, — заговорил профессор, — Чаще всего для них фамилией становится первое слово, которое они сумели написать читаемо. Они считают, что раз у орков есть фамилии, хотя это принадлежность к клану, то чем они хуже?
Я выронил листовку и кристалл из рук. Слезы сами вырвались из моих глаз.
— Ну, Сэмми, ты чего?
А я не знал, что ответить. Мне было и жалко Кряхса, потому что он показался мне тогда беззащитным и беспомощным, но теперь я его стал просто ненавидеть. Ну не мог тот старый гоблин, который столь забавно ругался, оказаться безжалостным убийцей! Или мог?
Мистер Глауб не пытался меня как-то успокоить. Я не знаю, сколько я прорыдал, оплакивая и гоблина, и свою наивность. Но в какой-то момент усталость взяла вверх, и я уснул.
Проснулся я уже в хорошо знакомой мне комнате в убежище. До сих пор диву даюсь, как мистеру Глаубу удалось спящего меня перенести в подвал. Я и сам-то с трудом с этим справляюсь. Наверняка и в этом деле не обошлось без магии. В подтверждение этой теории выступают события, которые произошли чуть позже. В Академии нас всегда учили относиться почти что с суеверным страхом к колдовству. Профессор же бросался заклинаниями, словно сапожник бранью. Столь же непринужденно, словно все именно так, как и должно было быть.
