| A black-and-cream-robed Dominican monk led him through high marble corridors, amid bronze and stone figures worthy of a museum, past great paintings in the styles of Giotto, Raphael, Botticelli, Fra Angelico. | Монах-доминиканец в черно-белом облачении провел его по высоким мраморным коридорам, среди бронзовых и каменных изваяний, которые украсили бы любой музей мира, мимо великолепных картин в стиле Джотто и Рафаэля, Боттичелли и Фра Анжелико. |
| He was in the public rooms of a great cardinal, and no doubt the wealthy Contini-Verchese family had given much to enhance their august scion's surroundings. | Он был сейчас в кардинальских парадных залах -и, конечно, богатое семейство Контини-Верчезе постаралось еще прибавить блеска окружению своего столь высоко вознесенного отпрыска. |
| In a room of ivory and gold, rich with color from tapestries and pictures, French carpeted and furnished, everywhere touches of crimson, sat Vittorio Scarbanza, Cardinal di Contini-Verchese. | Стены отделаны слоновой костью с золотом, всюду красочные гобелены, многоцветные полотна, изысканная мебель французской работы, французские ковры на полу, там и тут пламенеют алые мазки, и среди всего этого великолепия сидит Витторио Скарбанца, кардинал ди Контини-Верчезе. |
| The small smooth hand, its ruby ring glowing, was extended to him in welcome; glad to fix his eyes downward, Archbishop Ralph crossed the room, knelt, took the hand to kiss the ring. | Приветливо протянута навстречу вошедшему маленькая мягкая рука со сверкающим рубиновым перстнем; радуясь, что можно опустить глаза, архиепископ Ральф пересек комнату, преклонил колена и поцеловал перстень. |
| And laid his cheek against the hand, knowing he couldn't lie, though he had meant to right up until the moment his lips touched that symbol of spiritual power, temporal authority. | И приник щекой к руке кардинала - нет, он не сумеет солгать, хотя и намерен был солгать, готов был лгать - до той самой минуты, пока губы не коснулись этого символа духовной власти и мирского могущества. |
| Cardinal Vittorio put his other hand on the bent shoulder, nodding a dismissal to the monk, then as the door closed softly his hand went from shoulder to hair, rested in its dark thickness, smoothed it back tenderly from the half-averted forehead. | Кардинал Витторио положил другую руку ему на плечо, кивком отпустил монаха, а когда тот неслышно притворил за собою дверь, снял руку с плеча Ральфа, лица которого все еще не было видно, и погладил густые темные волосы, ласково отвел их со лба. |
| It had changed; soon it would be no longer black, but the color of iron. | Волосы уже не такие черные, как прежде, проседь быстро меняет их цвет. |
| The bent spine stiffened, the shoulders went back, and Archbishop Ralph looked directly up into his master's face. | Склоненная спина напряглась, плечи расправились, архиепископ Ральф поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему духовному наставнику. |
| Ah, there had been a change! | Вот где перемена - в лице! |
| The mouth had drawn in, knew pain and was more vulnerable; the eyes, so beautiful in color and shape and setting, were yet completely different from the eyes he still remembered as if bodily they had never left him. | Губы скорбно сжаты - верный признак пережитого страдания; и глаза удивительной красоты (эти необыкновенные глаза, и цвет их и разрез, кардинал помнил так ясно, будто их обладатель ни на час с ним не расставался) изменились неузнаваемо. |
