| Rather a balm from the soul, as if they understood his pain. | Целительный бальзам вливался прямо в душу, словно друзья понимали, в чем его страдание. |
| And he thought, as he walked the warm Roman night after depositing Justine in her pension, that he would never cease to be grateful to her. | И в этот теплый вечер, проводив Джастину в пансион, он бродил по улицам Рима и думал, что навсегда останется ей благодарен. |
| For as he had watched her cope with the ordeal of that afternoon interview, he had felt a stirring of tenderness. | Ведь когда за дневным чаепитием она у него на глазах храбро терпела сущую пытку, в душе его шевельнулась нежность. |
| Bloody but unbowed, the little monster. | Маленькое чудовище, израненное, но не побежденное. |
| She could match them every inch of the way; did they realize it? | Понимают ли они, что она им достойный противник? |
| He felt, he decided, what he might have felt on behalf of a daughter he was proud of, only he had no daughter. | Ему показалось - так любоваться и гордиться он мог бы родной дочерью, жаль только, нет у него дочери. |
| So he had stolen her from Dane, carried her off to watch her aftermath reaction to that overpowering ecclesiasticism, and to the Dane she had never seen before; the Dane who was not and could not ever be a full-hearted part of her life. | Вот он и перехватил ее у Дэна, увез, чтобы посмотреть, как она будет держаться после встречи с подавляющим величием церкви и с Дэном, какого она никогда прежде не видела, с Дэном, который никогда больше не будет безраздельно ей близок душой. |
| The nicest thing about his personal God, he went on, was that He could forgive anything; He could forgive Justine her innate godlessness and himself the shutting down of his emotional powerhouse until such time as it was convenient to reopen it. | В Боге, в которого он, Лион, верит, думалось ему, лучше всего то, что он может все простить; он простит Джастине органически присущее ей безбожие, а ему, Лиону - что он замкнул все свои чувства на замок до поры, пока не сочтет нужным снова дать им выход. |
| Only for a while he had panicked, thinking he had lost the key forever. | Одно время он с ужасом думал, что ключ потерян навсегда. |
| He smiled, threw away her cigarette. | Лион усмехнулся, отшвырнул сигарету. |
| The key.... Well, sometimes keys had strange shapes. | Ключ... Что ж, иногда ключи бывают престранной формы. |
| Perhaps it needed every kink in every curl of that red head to trip the tumblers; perhaps in a room of scarlet his God had handed him a scarlet key. | Быть может, понадобился каждый завиток, каждая кудряшка этой огненно-рыжей головы, чтобы отпереть хитроумный механизм; быть может, в стенах, где рдели кардинальские одеяния, Господь Бог вручил ему рдяный огненный ключ. |
| A fleeting day, over in a second. | День пролетел, как единый миг. |
| But on looking at his watch he saw it was still early, and knew the man who had so much power now that His Holiness lay near death would still be wakeful, sharing the nocturnal habits of his cat. | Но взглянув на часы, Лион убедился, что еще не поздно - и, конечно, теперь, когда его святейшество Папа при смерти, тот, кто обладает в Ватикане огромной властью, еще не спит, как и его бодрствующая по ночам любимица кошка. |
| Those dreadful hiccups filling the small room at Castel Gandolfo, twisting the thin, pale, ascetic face which had watched beneath the white crown for so many years; he was dying, and he was a great Pope. | В маленькой комнате замка Кастель Гандольфо слышна страшная предсмертная икота, предсмертные судороги искажают бледное, худое, аскетическое лицо того, кто долгие годы увенчан был папской тиарой. |
