– Я думала, ты скажешь, что это выдумка. К слову, это не молитва. Это называется мантрой. Мантра – пара святых слов, которые помогают, где бы ты ни был, воспарить к небу, когда на нем почти все в тучах.
Теперь ребята находились в невесомости, в поднебесье, где шел сильный дождь, бурным потоком струящийся на деревню, с которой небесные отроки попрощались, испытав странное чувство. Чувство невыполненного долга перед миром, оставшимся жить в страхе. Небесные отроки какое-то время были еще мысленно на земле, но физически их тела устремлялись все выше. Вокруг двух точек, удаляющихся от земной поверхности, небеса сгущались в единую безликую массу цвета мокрого асфальта. Они сворачивались, словно книжный свиток, который от бессилия не мог удерживать в своей длани святой старец. А где-то одна за другой вспыхивали яркие молнии. Все это смущало их души, желающие свободы полета среди теплого, ослепляющего своим солнцем дня. Они двигались к крохотной краюшке неба сквозь гликодиновые тучи, через стрелы дождя, что хлопают по ресницам. Для них был так сладок этот небесный свет на фоне всей серости, и так приятно ощущение того, что скоро они будут дома.
Уриэль с Шейндел – две маленькие крупицы неба, принесшие свет этому миру, вкусившие соль земли и принявшие его тьму, заканчивали свой путь, в котором брели по земле наугад. Они исчезали во мгле, в пелене сгорающего небосклона, чьи глаза еще долго будут черны от боли. Ныне им казалось немыслимым спускаться на землю, когда там кто-то точит ножи и вынимает из ножен шпаги. Но они не ставили на ней крест. Их сердца все также обливались кровью, когда они вспоминали о людях, которым не дают и подумать, прежде чем силы зла опрокинут их в котел бурлящей черноты. Они растворялись там, на высоте гигантов, сострадая каждой клеточкой своего тела всем, кто делил с ними минуты радости и доброты, кто помогал заполнять мир улыбками.
А теперь прощай, Земля и привет одиночество навеки! Прощай, где самой крайней буквой пылает зарево надежды на то, что все будет как в старые светлые времена.
Пусть на древо всеобщей истории нарастет еще ни одна толща лет. Пускай каждая частичка времени завертится в безумную спираль, пока не пребудет на землю ласковый дождь, который смоет всю грязь с лица мира, где на протяжении многих веков не было ничего нового под солнцем.
Сейчас мы можем помечтать лишь о том, что небесные отроки удачно вернулись домой, и что на нашей бренной родине в одном глухом домике стоят и машут в окошко два маленьких человека, ждущие в гости своих волшебных друзей.
Серое утро царапало окна дома. Оно смотрело на людей, что рылись в кухнях, словно мухи, запутавшиеся в клейкой паучьей паутине. Утро проникало в квартиры и наводило в них собственные порядки: заставляло истошно тикать часы, а само скрипело старыми дверьми, стучало ложками, чтобы никто не мог больше спать.
В этом доме, вписанном в переулок Сергея Тюленина, на четвертом этаже, в квартире шестьдесят шесть надсадно звенел будильник, вырвавший меня из глубокого сна своим механическим гомоном.
Я раскрыл глаза от его рева. Тонкая пелена, что застилала мои покрасневшие глаза, не помешала мне нажать кнопку выключения на экране смартфона. Противный будильник заткнулся. Я поглядел на обшарпанный потолок, где годы впитали в себя кровь насекомых, и попытался родить в голове хоть самую бедную мысль. Но было тщетно. Моя голова не хотела думать. Тогда я попробовал заставить работать тело. Мою плоть обволакивало тяжелое, немного холодное одеяло, под тяжким грузом которого я не мог пошевелиться. А потная, липкая простынь колола в спину крошками, впечатанными в нее после вчерашней вечерней трапезы. И в этот момент меня осенило. Вчера было воскресенье.
С открытым ртом я уставился на настенные часы. Большая стрелка прошла ровно три четверти циферблата, а маленькая смотрела вниз, прямо на меня, лежащего в кровати. Я поерзал в постели и снова уставился в потолок. Понимание того, что я проспал, не отправился на учебу, разрывало мое нутро. Я прикинул время до окончания первой пары, закрыл глаза и плавно погрузился в свои мысли.
От сентября до промозглых февральских вечеров шагать из одной точки в другую, глядя на монотонную серость всего вокруг. А потом вытирать весеннюю грязь с ботинок об низкую майскую траву. Но уже быть окрыленным тем, что скоро придут теплые дни и наступит девяностодневная пауза от затяжного кошмара. И так по кругу. Затем, у кого что, у меня институт. Прекрасный месяц, стертый в пыль. Багровые от злости лица лекторов, блуждание по бесконечным коридорам ради одной единственной двери, за которой тебе никто никогда не улыбнется. Покажите мне хоть одного человека, способного не устать от всей этой многолетней галиматьи. Я вот предельно устал.
