Прогресс. Обывательская болтовня вокруг этого идеала девятнадцатого века давно набила оскомину современной искушенной молодежи. Количественный прогресс необходим в незначительных делах вроде выпускаемых автомобилей или потреблении арахиса. По-настоящему важные вещи не поддаются измерению, а посему их нельзя стимулировать. Более того, многие современные изобретения делают людей глупее. К таким относятся радио, звуковое кино и отравляющие газы. Шекспир оценивал величие эпохи по ее поэтическому слогу (см. Сонет 32), что в наше время, к сожалению, уже неактуально.
Красота. От этого понятия веет какой-то старомодностью, хотя трудно объяснить почему. Современный художник оскорбится, если его обвинят в стремлении к красоте. Немало творческих людей в наши дни движимы чем-то вроде злобы на весь мир, они будто стремятся не доставить удовольствие, а побольнее обидеть. Кроме того, многие формы прекрасного требуют от человека более серьезного отношения к собственной персоне, чем может допустить современный интеллектуал. Почетный гражданин в небольшом городе-государстве вроде Афин или Флоренции без труда чувствовал свою значимость. Земля была тогда центром Вселенной, человек – венцом творения, в родном городе его прославляли как одного из лучших. В такой ситуации Эсхил или Данте могли позволить себе принимать собственные печали и радости близко к сердцу. Переживания отдельного человека значили многое, а трагические обстоятельства заслуживали увековечения в стихах. Когда же несчастье случается у нашего современника, он сознает себя лишь частью статистики; прошлое и будущее растягиваются перед его мысленным взором в мрачную процессию мелких неудач. Человек сам себе кажется нелепым, расфуфыренным зверем, мечущимся в коротком интермеццо между бесконечными периодами забвения. «Неприкрашенный человек – и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего», – говорит король Лир, и эта мысль поражает его настолько, что сводит с ума. А для современника она привычна и поразить его может разве что своей тривиальностью.
Истина. Раньше истина считалась непреложной, вечной и сверхчеловеческой. Я сам в юности в это верил и неразумно растратил молодые годы на ее поиски. Как выяснилось, у истины есть масса врагов: прагматизм, бихевиоризм, психологизм, теория относительности. Галилей и инквизиция не сошлись во мнениях по поводу того, вращается ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли. При этом обе стороны не сомневались в том, что спорят о двух противоположных вещах. Однако тут-то они и ошибались: разница была лишь в словах. В далеком прошлом истине поклонялись, как божеству, о чем свидетельствует принесение людей ей в жертву. А чисто человеческой, относительной правде поклоняться как-то несолидно. Согласно Эддингтону, закон гравитации – всего лишь условность для удобства измерений. Она настолько же вернее иных точек зрения, насколько метрическая система вернее футов и ярдов.
Был этот мир извечной тьмой окутан.
«Да будет способ измерять!» – и вот явился Ньютон.
Где ж тут взяться одухотворенности? Пока Спиноза еще во что-то верил, он полагал, что его разумом движет Божья благодать. Современный человек убежден либо по Марксу, что им управляют сугубо экономические интересы, либо по Фрейду, что в основе его понимания экспоненциального распределения или распространения фауны в Красном море лежат сексуальные мотивы. Ни в том ни в другом случае об экзальтации Спинозы не может быть и речи.
Итак, мы рассмотрели современный цинизм с рациональной точки зрения, то есть как нечто, порожденное разумом. Однако психологи неустанно твердят о том, что вера (как, впрочем, и неверие, о чем скептики частенько забывают) редко подчиняется разуму. Поэтому такое засилье скептицизма имеет, скорее всего, социологические, а не интеллектуальные причины.
Во все времена цинизм служил утешением безвластных. Власть имущие не циничны, поскольку им удается претворять в жизнь свои идеи. Жертвы угнетения не циничны, поскольку преисполнены ненависти, которой, как и любой другой страсти, сопутствует целый ряд убеждений. До повсеместного насаждения образования, демократии и массового производства интеллектуалы оказывали сильное влияние на развитие событий, и это влияние не ослабевало, даже если им отрубали головы.
Современный образованный человек оказался в совершенно иной ситуации. Он без труда может получить престижную работу с приличным доходом при условии, что готов продавать свои услуги тупым богачам в качестве пропагандиста или придворного шута. Под влиянием массового производства и начального образования глупость утвердилась и занимает теперь гораздо более прочное положение, чем когда-либо со времени зарождения цивилизации.
