Если у воспитания и есть какие-то цели, то задача психологов – ответить на вопрос, что можно сделать для их достижения и, в частности, какая степень свободы допустима и необходима. По поводу свободы в воспитании в настоящее время существуют три научных направления, что объясняется отчасти разногласиями в отношении конечных целей и отчасти расхождениями в теории психологии.
Одни заявляют, что детям нужно предоставить полную свободу, как бы они ни безобразничали. Другие считают, что детям нельзя ничего дозволять, как бы послушно они себя ни вели. И третьи говорят, что дети должны быть свободны, но при этом вести себя хорошо. Многочисленность последней группы противоречит всякой логике: дети, предоставленные самим себе, как и взрослые, не станут всегда поступать достойно и порядочно. Вера в то, что свобода сама по себе приведет к нравственному совершенству, – это пережиток руссоизма, который с легкостью опровергнет любое изучение животных и младенцев. Те, кто продолжает в это верить, считают, что в воспитании нет никакой пользы, оно должно лишь обеспечивать подходящую среду для естественного развития.
Я не согласен с этой школой как со слишком индивидуалистичной и отрицающей важность знаний. Наша жизнь в коллективе зависит от сотрудничества, и было бы утопией считать, что способность к нему возникает в людях естественным путем. Сосуществование громадного населения на ограниченной территории возможно лишь благодаря науке и технологии, поэтому необходимо образование, дающее о них хотя бы минимальное представление. Успех воспитателей и преподавателей, предоставляющих детям свободу, зависит от доброй воли, достаточной степени самообладания и развития интеллекта, которые вряд ли возникнут там, где преобладают бесконтрольные импульсы. С социальной точки зрения воспитание должно привносить нечто более существенное, чем просто обеспечивать возможности для личностного роста. Такие возможности, безусловно, необходимы, но недостаточны; детей важно еще снабдить инструментарием для умственного и нравственного развития, которым им иначе не обзавестись.
Доводы в пользу большей свободы в воспитании проистекают не из веры в природную доброту людей, а из пагубного влияния чрезмерного контроля на тех, кого подавляют, и на тех, кто подавляет. Подконтрольные становятся либо покорными, либо мятежными, и у обоих исходов есть свои недостатки. Покорные люди лишены инициативы как в мыслях, так и в поступках; к тому же злоба, вызываемая подавлением, зачастую находит выход в травле более слабых. Именно на этом держатся деспотичные учреждения: человек, страдавший от тирании отца, непременно отыграется на сыне, а за перенесенные унижения в школе диктатор с имперскими замашками отомстит «коренным жителям». Таким образом, неоправданно авторитарный подход к образованию превращает учеников в неуверенных в себе тиранов, неспособных ни проявить, ни терпеть своеволие на словах и на деле. Еще хуже власть действует на самих преподавателей: они становятся дисциплинирующими садистами, с радостью насаждающими террор как единственное орудие послушания. Поскольку от этих же людей исходит знание, у детей перед ним развивается страх. Среди английской знати боязнь знаний считается частью человеческой натуры, а на самом деле является следствием хорошо усвоенной ненависти к авторитарным педагогам.
Мятежники, с другой стороны, хоть и имеют определенные достоинства, редко бывают справедливы. Кроме того, протест выражается по-разному, и мало кто способен при этом действовать мудро. Галилей был мудрым мятежником, а плоскоземельщики – бунтарями бестолковыми. Мнение, что любая оппозиция власти сама по себе достойное явление и что нетрадиционные взгляды непременно верны, крайне опасно. В том, чтобы громить фонари или утверждать, что Шекспир не был поэтом, нет ни малейшего смысла. И тем не менее такое фрондерство часто свидетельствует о перегибах и злоупотреблении властью преподавателей. А бунтари среди педагогов, пытающиеся создать наиболее благоприятную среду для своих подопечных, вообще преследуют несовместимые цели и таким образом рискуют вызвать нарочитое неповиновение.
