На мгновение Филип побагровел, однако затем стал еще бледнее, чем обычно. Рассказ Дэниела натолкнул его на мысли, совершенно не связанные с Чарли Кинрейдом, однако теперь воспоминания о гарпунере, которые ему никак не удавалось изгнать, вновь ворвались в его разум. Немного помолчав, Филип произнес:
– В Монксхэйвене еще не было такого тревожного воскресенья. Бунтовщики, как прозвал их народ, не унимались всю ночь. Они хотели напасть на команду военного судна, и дворянам пришлось просить милорда Малтона, чтобы тот прислал ополченцев; они уже прибыли в город и ищут судью, чтобы тот зачитал постановление; люди говорят, что ни один магазин завтра не откроется.
Всем стало очевидно, что события приняли гораздо более серьезный оборот, чем они рассчитывали. Какое-то время люди смотрели друг на друга; наконец Дэниел, собравшись с духом, произнес:
– Думаю, прошлым вечером мы сделали немало; но людей не так-то просто остановить, когда кровь у них кипит; и все же звать солдат – это слишком, пусть даже они и всего лишь ополченцы. Понадобилось вмешательство лорда, чтобы положить конец затеянному нами семерыми в темной подворотне!
Он опять усмехнулся, однако на этот раз менее уверенно.
С видом еще более серьезным, чем раньше, Филип вновь заговорил, ведь то, что он собирался сказать, было неприятно для столь дорогих ему родственников.
– Я должен был вам об этом рассказать, – произнес он. – Я думал, что это всего лишь новости, и представить себе не мог, что мой дядя принимал в этом участие. Мне очень жаль об этом слышать.
– Почему? – выдохнула Сильвия.
– Тут не о чем жалеть, – сказала Белл. – Я рада и горда, что это так.
– Пускай, пускай, – произнес Дэниел с обидой. – Я был дураком, рассказав ему о вещах, которые он не способен оценить; давайте лучше поговорим о том, как отмерять ткани…
Филип не обратил внимания на эту убогую попытку сделать саркастическое замечание; на какое-то время он погрузился в раздумья, а затем проговорил:
– Не хотелось бы вам досаждать, но лучше уж я скажу все, что у меня на уме. У нас в часовне куча народу судачила о случившемся вечером и утром – о том, что зачинщиков бросят в тюрьму и отдадут под суд; так что, когда я услышал от дяди, что он был одним из этих зачинщиков, мне сразу же вспомнился тот разговор, ведь люди утверждали, будто судьи жаждут мести и будут на стороне правительства.
На мгновение в комнате повисла мертвая тишина. Женщины переглянулись в полнейшем замешательстве, так, словно не могли осознать, что поведение, казавшееся им поводом для гордости, кто-то мог воспринять как заслуживающее наказания. Они все еще пребывали в изумлении, когда Дэниел заговорил.
– Я не жалею о том, что совершил, и при необходимости повторил бы это сегодня же, – сказал он. – Вот так вот. Можешь передать судьям: я считаю, что правда со мной, а не с ними – теми, кто позволяет утаскивать бедных парней прямо из города.
Возможно, было бы лучше, если бы Филип придержал язык; однако он считал опасность реальной и всей душой желал внушить понимание этого своему дяде, чтобы тот, зная, чего нужно бояться, попытался предотвратить беду.
– Они словно с цепи сорвались из-за разрушения «Рандивуса»! – произнес молодой человек.
Дэниел достал с полки у очага свою трубку и набил ее табаком, продолжая притворяться, что делает это, даже когда трубка была уже полна; по правде говоря, теперь, увидев свое поведение в новом свете, он начинал чувствовать себя неуютно. Однако признаваться в этом фермер не собирался и потому, подняв голову с делано безразличным видом, зажег трубку и затянулся, после чего, вынув ее изо рта, осмотрел, словно с ней что-то было не в порядке; он продолжал хранить молчание до тех пор, пока трубка не была приведена в надлежащее состояние; все это время близкие, глубоко встревоженные его будущим, затаив дыхание, следили за совершаемыми им манипуляциями и с нетерпением ожидали ответа.
– «Рандивус»! – сказал наконец Дэниел. – Славно, что он сгорел, ведь я в жизни еще не видывал такого клоповника; по двору там бегали сотни, если не тысячи крыс; и, как я слышал, он вообще был ничьим, точнее принадлежал Канцелярскому суду; так кому же мы причинили вред, парень?
Филип молчал, не желая еще больше сердить дядю. Знай он о том, какую роль Дэниел Робсон сыграл в мятеже, прежде чем покинуть город, молодой человек захватил бы с собой кого-нибудь, кто доходчивее растолковал бы его дяде нависшую над ним опасность, которую Хепберн считал весьма реальной. Теперь же ему оставалось только держать язык за зубами, до тех пор пока ему не удастся выяснить, что именно грозит бунтовщикам по закону и узнал ли кто-нибудь Дэниела.
Фермер сердито попыхивал трубкой. Кестер громко вздохнул, но тут же пожалел об этом и принялся насвистывать. Белл, до крайности перепуганная, но желавшая восстановить хотя бы некое подобие гармонии, произнесла:
– Вред причинили Джону Хоббсу – все его вещи поломали или сожгли. Возможно, он и заслужил это, но люди в какой-то мере испытывают привязанность к своим столам и стульям, особенно если натирают их пчелиным воском.
