– Вот уж жаль, что его не сожгли вместе с вещами, – проворчал Дэниел, вытряхивая пепел из трубки.
– Не надо делать вид, будто ты хуже, чем есть на самом деле, – ответила его жена. – При первом же визге Хоббса ты бы первым бросился вытаскивать его из огня.
– А я готова поспорить, что, если бы принесли бумагу с требованием возместить потерянное Хоббсом при пожаре, отец обязательно дал бы что-нибудь, – сказала Сильвия.
– Ты ничего об этом не знаешь, – отозвался Дэниел. – В следующий раз держи язык за зубами, пока тебя не спросят, девочка.
Подобная резкость и раздражительность были столь непривычны для Сильвии, что у нее из глаз брызнули слезы; губы девушки задрожали. Филип заметил это, и его сердце сжалось. Он поспешил сменить тему, чтобы отвлечь внимание от кузины; однако Дэниел был слишком раздосадован и потому неразговорчив, и Белл была вынуждена поддерживать некое подобие беседы; иногда ей приходил на помощь Кестер, вставляя пару слов; похоже, он инстинктивно мыслил так же, как и она, и пытался отогнать мрачные думы прочь.
Сильвия незаметно ушла в свою комнату; ее больше тревожили сердитые слова отца, чем то, что ему, возможно, придется отвечать перед законом, ведь недовольство Дэниела было бедой реальной и осязаемой, а угроза суда над ним – далекой и маловероятной. И все же смутный страх перед последней нависал над девушкой, и, очутившись наверху, она бросилась на кровать и заплакала. Филип, сидевший на первом этаже у самой лестницы, слышал каждый ее всхлип, и его исполненное любви сердце сжималось все сильнее; молодой человек чувствовал, что должен подняться к Сильвии и попытаться как-нибудь ее утешить.
Однако вместо этого он продолжал сидеть внизу, болтая о пустяках; Дэниел иногда вставлял фразу, звучавшую довольно угрюмо; Белл, серьезная и встревоженная, бросала взволнованные взгляды то на одного, то на другого, пытаясь выведать еще хоть что-то о вопросе, начинавшем беспокоить ее всерьез. Она надеялась, что у нее будет возможность поговорить с племянником с глазу на глаз, обо всем его расспросить, однако ее муж, похоже, вознамерился во что бы то ни стало не позволить ей этого. Он оставался в гостиной до самого ухода Филипа, даже несмотря на усталость, заставлявшую его подавать неосознанные, но вполне определенные знаки, что гостю пора уходить.
Наконец дверь за Филипом закрылась и Дэниел приготовился отойти ко сну. Кестер отправился к себе на чердак коровника еще час назад. Белл собиралась поворошить угли в очаге, а затем отправиться следом за мужем.
Сгребая золу, она услышала, как кто-то тихо стучит в окно. Учитывая ее душевное состояние, Белл слегка испугалась, однако, оглянувшись, увидела прижатое к оконному стеклу лицо Кестера; она успокоилась и тихо отперла дверь. Силуэт работника резко вырисовывался в серых сумерках; он что-то держал в руке, и Белл сперва показалось, что это вилы.
– Госпожа! – прошептал Кестер. – Я видел, как хозяин отправился спать, и был бы очень благодарен, если бы вы позволили мне лечь в доме. Здесь, внизу, я смогу проследить, чтобы ни один монксхэйвенский констебль до него не добрался.
Белл вздрогнула.
– Нет, Кестер, – ответила она, с благодарностью кладя руку работнику на плечо. – Бояться нечего. Твой хозяин не из тех, кто способен причинить вред другим, и я не думаю, что его накажут за освобождение бедолаг, которых вербовщики гнусно заманили в ловушку.
Какое-то время Кестер стоял неподвижно, а затем покачал головой.
– Я боюсь из-за случившегося в «Рандивусе», – сказал он. – Некоторые поднимают вокруг поджогов большой шум. Так можно я лягу у очага, госпожа? – произнес работник с мольбой.
– Нет, Кестер… – снова попыталась возразить Белл, однако затем, внезапно передумав, сказала: – Благослови тебя Бог, мой дорогой; входи и ложись на скамье, а я сейчас достану из-за двери свой плащ и укрою тебя. Не так уж много людей, которым дорог мой муж, и мы все будем под одной крышей, не разделенные каменными стенами и замка́ми.
В ту ночь Кестер ночевал в доме, но знала об этом лишь Белл.
Утро, пусть и не до конца развеяв страхи, принесло некоторое спокойствие. Дэниел, похоже, справился с раздражительностью и держался с женой и дочерью необычайно нежно и ласково; он явно старался загладить вину, которую чувствовал перед Сильвией из-за сказанных ей вчера вечером резких слов.
Домочадцы, не сговариваясь, избегали каких-либо упоминаний о том, что произошло вечером в субботу. Они говорили о хлопотах по хозяйству, о предстоявших посевных работах, о скоте, о рынках; и все же каждый желал знать, насколько реальной была опасность, которая, по словам Филипа, нависла над ними, грозя перевернуть всю их жизнь.
