– Значит, – Остапенко внимательно всмотрелся в переплетение линий рельефа, – спустившись с хребта, они двигались… – безо всякой жалости он продолжил начерченную мной линию.
– Вот здесь подходящее место для организации базы, – предположил я, заглянув в зелёные и коричневые обозначения местности и увидев нечто меня заинтересовавшее.
– Да, возможно, – согласился подполковник, – и недалеко, и артиллерией хрен достанешь. Да, скорее всего, именно так всё и обстоит! – он медленно сложил ставшую ненужной карту и сунул её в карман. – О нашем разговоре никому!
– Хм, – несколько насмешливо отозвался я. Пожалуй, я буду крайним, кто станет это делать. А Остапенко, оказывается, ещё не закончил.
– …И готовься на боевое задание. Пойдёшь брать базу, точнее – «языка».
Опа, вот тебе бабка, и Юрьев день. Огорошил так огорошил. А ты, придурок, как хотел – инициатива наказуема. Забыл? Да ладно. И вообще, кому сейчас легко? Впрочем, когда это ещё будет, может, за «языком» кто-то другой пойдёт, но продолжив говорить, подполковник полностью развеял мои надежды.
– Скорее всего, боевое распоряжение придёт на завтра – послезавтра.
Да-а-а, завтра-то уж точно никого кроме моей группы в пункте временной дислокации и не будет, так что, как говорится, «делайте выводы».
– А что скажем комбату? – всё-таки этот вопрос меня волновал в этот момент больше всего.
– Комбату? – словно бы удивился ГРУшник. – Скажешь, задавал вопросы по… рам. Что будет почти правдой. А что именно – говорить не обязательно. Ничего конкретного.
– Обидится, – думая о комбате, я поглядел в сторону палаток лагеря, хотя вопрос этот зависел скорее от его общего настроения.
– Пусть на меня обижается! – отмахнулся Остапенко. – Скажешь, фигню всякую спрашивал. Где были, что делали, что видели, что слышали… Если спросит.
– А может и не спросит… – высказал я вслух лучший из вариантов.
– Вот-вот, – подхватил мои слова подполковник. – Ему наши беседы… У него своих проблем хватает.
– Это точно! – с Остапенко было трудно не согласиться.
– Раз всё обсудили – тогда идём, – скомандовал подполковник. – Нечего здесь на ветру как три тополя на Плющихе стоять.
Мы разом поднялись и неспешно побрели к огороженному колючей проволокой периметру пункта временной дислокации. Одинокий солдат комендантского взвода, держа автомат наперевес и подозрительно глядя в нашу сторону, медленно вышагивал вдоль забора, белая с серыми пятнами большая отрядная собака крутилась возле его ног, выпрашивая подачку – лежавшую в его кармане пачку гуманитарных печенюшек. Но тот её словно и не замечал. Нарушать устав «Гарнизонной и караульной службы», не зная, кто этот посторонний, он не решался. Мы с подполковником зашли за колючку и разошлись в разные стороны. Остапенко оставалось ждать прилёта вертушек, а мне пора было начинать готовиться к предстоящему выходу. Правда, пока только морально. Физически делать это, чтобы не рассекретить наш «заговор», я мог начать только после поступления БРа – боевого распоряжения. Оставалось ждать. Но ждать оказалось не так долго, как можно было предположить или рассчитывать.
Напороться на засаду, когда до основной базы оставалось совсем ничего, этого Сулейман Имурзаев ожидал менее всего. И не просто напороться, а сразу же потерять двух самых опытных воинов.
Вступив в бой, Имурзаев сразу же понял, что ему противостоит полностью укомплектованная спецназовская группа, и почти незамедлительно приказал оттянуться в глубину леса. Сил и средств для попытки отбить трупы погибших моджахедов у него не было. В возглавляемом им отряде сейчас для этого не хватало ни людей, ни боеприпасов. При таком раскладе любая атака с его стороны оказалась бы совершеннейшей глупостью.
– Уходим! – приказал он, в конце концов решив, что проще оставить всё как есть, и окружным путём продолжить путь на свою базу. За трупами, собрав силы, можно было придти и позже. Правда, существовала опасность, что русские уйдут, захватив убитых мождахедов с собой, но в этом случае Сулейман полагался на волю Аллаха, такова, знать, была судьба убиенных.
Вернулся Имурзаев к месту перестрелки только к ночи, взяв с собой с базы едва ли не более половины находившихся там воинов. Русских, как он и ожидал, на месте боестолкновения уже не оказалось, зато трупы моджахедов лежали едва ли не на самом видном месте. Если амир и огорчился отсутствием спецов и возможности для мщения, то не подал виду.
Убитых моджахедов Сулейман с надлежащим сопровождением отправил к родственникам, а сам вернулся в свой лагерь. И запершись в штабном схроне, предался хандре. Итоги последних дней представлялись ему неутешительными. Он потерял много людей, а перспектива успешного осуществления «Плана Шамиля» до сих пор казалась несбыточной. Неизвестно, сколько времени продолжалась эта хандра, если бы рана на ноге вдруг внезапно не напомнила о себе болью.
