Оттого-то фигура императора у Рыбакова — не грозный богатырь, не Зевес, не Пётр Первый, весь как Божия гроза, мнущий в кулаке подковы. Обыкновенный человечек, в партикулярном платье, незаметно выходящий в незаметную дверцу. Так и хочется прибавить — похожий на эльфа Доби… Вот тут и противоречие продолжающееся — с одной стороны величие и грома, а с другой — «кажинный подданный есть часть империи»… В России имперский стиль означал возвышение власти над подданным, это даже в архитектуре видно. В Америке, как бы я её ни не любил, официальные здания невелики. Прославленные небоскрёбы — это почти всё гражданские и обывательские здания, мегаофисы. В Лондоне одно из самых высоких сооружений, господствующих над мегаполисом, — колесо обозрения, а второе — здание, вмещающее в себе большинство столичных и национальных газет. Символ, однако.
Причисление «Выбраковки» Олега Дивова к имперским романам чрезвычайно условно. Честно говоря, не понимаю, почему дивовскую «сверхдержаву» считают империей. Она ведь даже не вернула себе прежние границы Союза. И выглядит этот шовинистический сплав достаточно мерзко. Пафос книги, справедливо считающейся одним из лучших романов Олега Дивова, на мой взгляд, в другом — в допустимости массового террора, управляемого, подконтрольного, осуществляемого с лучшими намерениями в отношении предположительно худших членов этого общества.
В своё время Дивов крепко надул и читателя, алчущего боевиков, и простодушных фэнов, и поверхностных рецензентов. Самое важное в этой книге — начало, где говорится о том, что это за роман в романе, и кто, возможно, его автор. Способы, которыми Дивов пользуется, чтобы убедить читателя в своём неавторстве, многообразны: верификация, псевдодокументализм, альтернативная история. Но квалифицированнее всего он, так же, как и Василий Щепетнев, оказывается тогда, когда анализирует механизм Великой Русской Исторической Ошибки — возможности существования опричнины без Иванов грозных. Японское правосудие раннего средневековья, немецкие фемы и «Железная пята», особые тройки — это все вариации на тему. Невозможно счесть мечтой писателя-гуманиста слова: «И непередаваемое ощущение комфорта, душевного и физического, который навевал один из самых чистых и безопасных городов планеты»… Скорее это рассказ об одной из технологий, предположительно способных справиться с творящимся в любой стране при любой форме правления. И о тех, кто призван эту технологию реализовать. Сразу скажу, что автор достаточно талантлив, чтобы вызывать сочувствие к этим людям. И даже приписать им какие-то неоспоримые достоинства. Даже создать коллизию, в которой они выглядят жертвами, и почти убедить читателя, что с ними поступлено нечестно. Мне даже вспоминается один мой давний приятель-правозащитник, ещё в советские времена боровшийся за отмену смертной казни. Он говорил, что его подвигнуло на это не осознание жестокости высшей меры социальной защиты, а то, что он видел, в кого превращаются её исполнители. Кстати, во Франции палач очень долго официально именовался «исполнителем высоких дел». Фантастика на то и фантастика, чтобы совершить умственный эксперимент — показать, что новая опричнина возможна, что ни один боярин от неё не защищён, и что при необходимости государство всё равно может управиться с чем угодно. Естественно, вспоминаются чистки ГПУ, штурмовики и прочее: отпала необходимость, и включается «ночь длинных ножей». Но когда побеждают штурмовики и государству приходится устанавливать с палачами договорные отношения…
Гусев и его друзья небезынтересны. Они живое воплощение мечты о железной руке, которой грезит любой обыватель. Обыватель талантливый художественно воплощает эту мечту. Опричь государя, некому… Вот только опричь на старославянском означает «кроме», а слово «кромешник» в русском языке всегда означало «преступник», преступивший черту. В отличных документальных имитациях, приложенных Дивовым к роману, генерируются разные точки зрения на Выбраковку и её героев, в убедительных деталях воссоздаётся мир, породивший Выбраковку, и всё время проводится мысль о том, что её породило не государство и не правительство, а сами обыватели… Значит, они убивают или хотят убивать, мечтая освободиться от той мучительной мысли, что их самих могут при определённых обстоятельствах выбраковать? Выбраковывать, чтобы не быть выбракованным самим? Автор определённо хитрит, заставляя экспертов утверждать, что невозможно понять мотивы, приводившие добровольцев в АСБ. Боюсь, что сам он всё прекрасно понимает.
